Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 4)

Я недоуменно еще раз оглядел ее всю. Прежняя мальчишечья голова, прежнее лицо со смешливыми глазами, только, пожалуй, побледневшее и осунувшееся… Рабочая потертая и лоснящаяся куртка и такая же черная юбка, пропитанные машинным маслом башмаки…

— С чего ты взяла, Галка?

— Страшная! — упрямо и с какой-то отрешенностью повторила она.

И вдруг я понял: она застеснялась своей одежды. Там, на заводе и в цехе, среди своих, она была такой же, как и остальные. А сейчас, на улице, она вдруг увидела себя рядом с военным как бы со стороны. Она вдруг вспомнила, что идет рядом с человеком, который знал ее, прежнюю, а вот такую увидел первый раз. И ей, быть может, за много-много дней стало по-женски страшно.

— Галка, — тихо сказал я. — Ты очень красивая. Как всегда. Правда, Галка.

Длинный полутемный коридор, пахнущий карболкой и сыростью, некрашеные сосновые одинаковые с карандашными номерами двери по ту и другую сторону, сонная дневная тишина и наши приглушенные по затоптанным половицам шаги…

Еще с порога Галка крикнула:

— Вставай, засоня! Проснись, Нюрочка! Принимай гостей!

На одной из четырех кроватей одеяло зашевелилось, с подушки приподнялась кудлатая голова в бумажных папильотках.

— А? Что? На смену?

— В ночную работала Нюра, — объяснила мне Галка. — Ты, Алеша, выйди, покури, пока мы здесь…

Я ходил по сумрачному коридору и действительно курил, пока меня не позвали. Они сидели, перешептывались и хихикали. Теперь, в платье и туфельках, Галка явно чувствовала себя свободней и девчоночней. Только время от времени, сделав страшные глаза, одергивала Нюру, весь вид которой говорил, что она все знает, все понимает и все одобряет. Курносая, веснушчатая, смешливая Нюра косила глаза то в сторону подруги, то в мою сторону, хихикала, потряхивала самодельными кудерьками и все время порывалась «сбегать за кипяточком».

— Сегодня угощение мое, — провозгласил я и принялся выбрякивать на дощатый стол, покрытый газетой, консервные банки из своих припасов.

Нюра по-детски захлопала в ладоши. Ее глазки-щелки засверкали. Она засуетилась, доставая из тумбочки разномастные ложки, вилки и кружки. Остановилась перед столом, всплеснула коротенькими ручками:

— Пир на весь мир!

И все-таки они были истинные девчонки. Они начали не с тушенки и колбасы. Они накинулись на сгущенное молоко. Нюра первая зачерпнула полную ложку. Они накладывали молоко на хлеб, они ели его просто так и только боялись накапать на платье. Они жевали, говорили, рассказывали о своем житье-бытье и перебивали друг друга.

Я слушал их и смотрел на них. Мне было радостно и больно.

Вечером мы с Галкой пошли в кино. Она была совсем нарядная и даже припудренная.

— А теперь рассказывай все по порядку, — сказал я.

— Это долго.

— Откладывать нельзя. Я завтра улетаю.

— Неужели? — Галка даже приостановилась. — Ну это ничего. Ты ведь вернешься?

— Обязательно, — ответил я и, кажется, впервые подумал о том, что могу и не вернуться.

— Это началось с трудового фронта. Меня направил райком. Когда вернулась, послали на завод. Потом — эвакуация. Видишь, как просто!

— А нельзя ли посложнее?

— Посложнее? Можно.

Мы вышли на центральную улицу, как-то незаметно для себя оказались в толпе около какого-то кинотеатра. Мне удалось перекупить у мальчишек билеты.

— Галка, — сказал я, когда мы были уже в фойе, — я — летчик. Истребитель. Это самая рискованная и интересная профессия. Помнишь?

Она кивнула:

— Еще бы!

— Ну а ты, Галка? Как твоя мечта? Ты не забыла ее?

— Алеша, — тихо сказала она, — ведь война…

Много можно сказать одним этим тяжелым и страшным слогом, очень многое, почти все.

И я еще раз огляделся вокруг.

Зазвенели звонки, в фойе стали гаснуть огни, настал неуютный полумрак, и от него еще явственней проступила убогость давно не беленных стен и некрашеных, потрескавшихся панелей. Со всеми вместе мы поднимались по широкой лестнице к зрительному залу. Люди шли смотреть, сердечно и искренне переживая, печальную и красивую историю любви далекой леди Гамильтон. Все эти люди — все без исключения — были подхвачены стремительным и беспощадным военным вихрем. У каждого из них была когда-то своя жизнь и своя собственная судьба. Теперь судьба была одинакова для всех — военная судьбина… И пока надсадно трещали звонки и мигали лампочки и мы вслед за толпой поднимались по широкой лестнице к прекрасной и грустной леди, к ее красивым сердечным переживаниям, я невзначай для самого себя вновь притронулся к Галкиной ладони. К ее шершавой и суровой ладони.

— Галка, — сказал я, — но ведь ты вернешься?

С какой веселой, усталой и ясной яростью обернулась она ко мне! Но сказала спокойно:

— Война, Алеша.

Свои места мы отыскали уже в темноте.

— Хорошо, что журнал, — сказал я. — Тебе хорошо видно?

«Здесь день и ночь куется оружие, — говорил диктор. — Это — Урал…»

— Да, да, — ответила Галка. — Видно.

— Какие у тебя руки холодные!

«А вот творцы этого оружия, — продолжал диктор. — Эти девушки…»

Я вздрогнул и с силой сжал холодную руку, лежавшую в моей ладони. С экрана прямо на меня смотрела Галка и улыбалась.

Февраль — кривые дороги

Павел Балахин плотно прикрыл за собою дверь, нагнулся и меховой рукавицей стряхнул снег с валенок.

Я отложил полено, которое намеревался было сунуть в железную печурку, и поднялся навстречу другу. А Павел, отдышавшись, покрутил мохнатой шапкой:

— Ну и ну! Опять заметает. А в общем — собирайся, пойдем.

Но сам между тем размотал шарф и сбросил шапку, привычным движением плеча попытался скинуть свое московское демисезонное пальто, но это ему не удалось: пальто было натянуто на меховую куртку. Повернувшись вокруг себя, Павел справился-таки с пальто, расстегнул куртку. Размотав напоследок с шеи женскую косынку, он присел к печурке, сжимая и разжимая лиловые от холода руки.

— Собирайся, — еще раз приказал он.

Он явно хотел сказать что-то значительное. Он хранил торжественное молчание. Убедившись в том, что пальцам вернулась обычная гибкость, отрывисто спросил:

— Газета есть?

Я достал клочок газеты. Павел вынул из кармана баночку от сапожной ваксы, полную самосада. Мы свернули по цигарке. Прикурив от лучинки и сделав несколько затяжек, Павел таинственно сказал:

— Тебе первому… — И не сказал, а выдохнул: — Вика! — И добавил: — Вчера из родильного. — Подмигнул, хохотнул и хлопнул меня по плечу: — Вот так-то, брат!..

— С тебя причитается, — сказал я.

— Выпить, закусить — отложим на после войны. А теперь пошли. Вечерок проведем вместе. Ты, я, Вика, Анка… Вчетвером. Пошли! Засиделся я у тебя. Дома небось волнуются. Ведь я же прямо с завода.

Мы, стоя, выпили по кружке кипятку и вышли.

Смеркалось. На крыши домов спустилась сизая пелена. Февраль начался метелями. Потеплело — значит, и сегодня быть заварухе. Все вокруг было занесено снегом. Вдоль домов и заборов траншеями тянулись узенькие извилистые пешеходные тропинки. Идти по ним можно было только гуськом.

Павлу не терпелось, и он не шел, а почти бежал.

— Ты знаешь, — кричал он, балансируя руками, — у нее глаза мои!

— Да ты что, на поезд, что ли? — задыхаясь, возражал я.

— И волосы как у меня, — не унимался Павел.

— Да потише ты!

— А нос! — кричал Павел. — Мой нос! Спорить будешь? — Он повернулся ко мне и пятился, поминутно оступаясь в сугробы.