Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 35)

Тут мало своих личных воспоминаний. Требуется дополнительный материал. Без него не обойтись. И Спешилов предпринимает большую и кропотливую работу. Он разыскивает одного за другим старых красногвардейцев и подолгу беседует с каждым, собирая по крупицам, по частицам все самое яркое и интересное. Он роется в архивах, изучает документы той поры, письма, воспоминания, научные труды историков.

И пишет, пишет. Легко пишет и трудно пишет. Как это всегда и бывает. В общей сложности работа над романом заняла полтора десятка лет.

Теперь, казалось бы, можно отдохнуть. Но Александр Николаевич придумывает для себя интереснейшее дело. Как известно, наш прикамский край дает стране много древесины и бумаги. А лес, а тайгу, а парму ему ли не знать — столько хожено и перехожено! Он решает написать книгу о труде современных лесорубов. Вместе с поэтом Борисом Ширшовым он забирается в самую глухомань Коми-Пермяцкого округа, в один из леспромхозов. Зимой, в суровые морозы, они живут там долго, разделяя с лесорубами все их заботы, тяготы и радости. Поэт привез из той поездки цикл стихов, а Александр Николаевич написал повесть «В лесах Прикамья».

А потом, несколько лет подряд, поездки по Сибири и Казахстану. В общей сложности это составило двадцать пять тысяч километров. Автомашина геологического отряда, в составе которого находился писатель, прошла двадцать пять тысяч километров. И эти километры были вовсе не туристские, не на мягких автобусных сиденьях, с остановками в гостиницах и мотелях. Нет, эти километры были геологические, с остановками в самых глухих и диких местах, — словом, там, где геологам надо. А был Александр Николаевич к той поре уже человек весьма пожилой, отнюдь не богатырского телосложения и железных мускулов. Но он не отставал от молодежи. Правда, шурфов он не копал, земную кору не бурил, трехпудовые рюкзаки с каменными пробами не таскал. Но он работал наравне со всеми, как и подобает в геологическом отряде: ставил палатки, обихаживал стоянку, варил обеды и ужины на всю братию, следил за порядком, да мало ли всяких забот. Не писательских, а повседневных, путевых, дорожных.

Однако и записи были. И вот результат. Повесть «Приключения Белки в Саянской тайге». Или еще повесть — «Первый маршрут Иры Сулимовой».

Это примеры того, как иногда писатель может собирать и накапливать материал для своего будущего произведения. Для Александра Николаевича это особенно характерно. Но и его же особенность в том, что никогда он не бывает просто наблюдателем. Ему надо быть участником. Непосредственным участником.

Я рассказал лишь о некоторых книгах Спешилова. Многие из них, особенно «Бурлаки», неоднократно переиздавались. Много напечатал он стихов, рассказов, очерков, газетных корреспонденции. Много написано. Всего не перечислить. Пройдены тысячи километров, увидены тысячи лиц, исписаны тысячи листов белой бумаги…

Он жаден на людей, на знакомства, на разговоры. Он любит расспрашивать, но не меньше он любит рассказывать. Только, пожалуйста, будьте благоразумны. Он человек увлекающийся, в нем так и кипит творческая фантазия, она может занести далеко. Ему есть что порассказать, он немало повидал за жизнь свою, большую и долгую, но, право же, ему хочется все большего и большего, — красочней, цветастей, интересней! Ведь мир такой изумительный, ведь люди вокруг такие замечательные! «Хороший человек! — любит он приговаривать. — Прекрасный товарищ!»

Я в доме Александра Николаевича. Он как всегда гостеприимен. Он легок в движениях и, пожалуй, сейчас, дома, чуть по-стариковски суетлив. Быстренько, чуть ли не за рукав, проводит в комнатушку, которая служит ему и рабочим кабинетом, и мастерской, и спальней. Жилистыми небольшими руками мягко, но настойчиво усаживает в почетное кресло — модернизированное кресло со старинными загогулинами. Сам усаживается напротив. Мелкими привычными движениями сухоньких пальцев протирает очки, прилаживает их на переносицу и с острым всегдашним любопытством устремляет лицо в лицо. На губах его готовая вспыхнуть улыбка, она чуть трепещет, будто вот-вот намерена вспорхнуть. Взгляд его через толстые очки изучающий, острый. Но в то же самое время этот взгляд распахнут навстречу. «Ты изучай и любопытствуй меня, а я — тебя», — вот что читается в этом взгляде, настойчивом и доброжелательном.

На моей памяти Александр Николаевич всегда с улыбкой, с живым словом, с шуткой-прибауткой. Я не припомню его во гневе, или крайне сердитым, или чрезмерно раздраженным, или попросту хандрящим. Такой у него характер. Ну, бывает иногда, потрясет он в запальчивую минутку сухоньким своим кулачишком. Блеснет очками. И вновь заулыбается. Все. Прошло.

Итак, я у него в гостях. Александра Петровна, хозяйка дома, приносит нам душистый чай. Александра Петровна — человек весьма строгих правил и манер. Кто ее мало знает, может счесть сухой и даже суровой. А на самом деле она чуткая и добрая женщина. Что говорить, множество лет я побаиваюсь ее справедливой и строгой доброжелательности. И она это знает. И принимает как должное. До сих пор она относится к нам, ныне седым и морщинистым, как и три десятка лет назад, с требовательной и суровой снисходительностью взрослого к малышу-несмышленышу. Она знает литературу, любит и лелеет книги, уважает и понимает людей, причастных к литературе. Эвон скольких из нас и прочих разных повидала она за долгие годы! Но свое уважение и свою приязнь Александра Петровна не стремится показать слишком явно. Губы ее сомкнуты, брови сведены. Она видит нас насквозь. И мы это знаем. И поскольку мы все это обоюдно понимаем, то все идет у нас хорошо и толково. Сказав несколько приветливых слов и поставив чай, Александра Петровна тактично и деловито уходит по своим домашним неотложным надобностям. Она безошибочно научилась понимать, когда предвидится обыкновенная литературная болтовня, а когда предстоят всамделишные литературные дела. Она удаляется по своим неотложным надобностям: пусть мужчины всласть поговорят.

Так и сейчас.

Кабинет, как и положено, полон книгами. Они повсюду в этой небольшой квартире. Книги встречают вас при самом входе, в тесном коридорчике, на полках, на тумбочке, на приступке, но больше всего их здесь, в рабочем кабинете писателя. Они на стеллажах, они на круглом столе, они стопами расположились на полу, на стульях, на письменном столе.

Почти все в этой комнате сооружено руками хозяина. Он все умеет. Чем только, в самом деле, не приходилось ему заниматься в жизни своей! Он брался за любую работу. Мальчишкой пошел бурлачить на Каму. Работал на баржах, на карчеподъемнице, на пристанях. Он самоучкой овладел грамотой — и настолько, что одно время работал писцом в настоящей канцелярии, и до сих пор его почерк прямой и четкий. Были другие дела и должности. Пестрой получилась жизнь. Бывал он и плотником, и столяром, и чертежником, увлекался живописью, некоторое время учительствовал. Сотрудничал в газетах, работал в книжном издательстве… Он мастер на все руки. Книжку переплести, табуретку сколотить, подметку на сапог набить, корзинку из прутьев сплесть, будильник починить, замок врезать…

Но прежде всего и навсегда он писатель.

У американского поэта Уолта Уитмена есть такие строки: «Первый встречный, если ты, проходя, захочешь заговорить со мною, почему бы тебе не заговорить со мною? Почему бы и мне не начать разговора с тобой?»

Такой склад характера и у Александра Николаевича Спешилова. Он непоседа. Он общителен. Он легко и свободно, непринужденно и будто между прочим заговорит с незнакомым на улице, в трамвае, в электричке, у газетного киоска. Таков он есть. Его неодолимо тянет к человеку, к разговору, к шутке и прибаутке, а в конечном счете, к тому, что называется новым и познаваемым.

Как и прежде, с молодой жадностью он осматривается вокруг сквозь толстые свои очки. Ну, в самом деле: прохожий, почему бы нам не поговорить? Нет, в самом деле, — ведь мир такой изумительный!

Ночной разговор

В тот раз все удивительно располагало к разговору — неторопливому, раздумчивому и откровенному: влажная апрельская ночь за вагонным окном, мерное постукивание колес, поколыхивание дивана, сонная тишина в угомонившемся узеньком коридоре, мягкий свет оранжевой лампы на белом столике, крепкий чай в тонких стаканах и только мы двое — Лев Николаевич Правдин да я — в уютном купе скорого поезда. То была счастливая минута, когда разговор льется свободно, сам по себе. Редко завязываются такие разговоры, они как дар божий, и потому врезаются в память накрепко.

Поезд наш пронизывался сквозь темную парную мглу. На черном слепом стекле изредка, от промелькнувшего фонаря, вдруг вспыхивали и подрагивали, переливались, косые хвостатые апрельские брызги.

Полупустой вагон. Все спят. Не спит только проводница, изредка неслышно пройдет по коридору со своим фонариком — ждет Губаху. Не спим и мы. Сидим, прихлебываем чай и откровенничаем о нашем писательском деле.

Как это порою бывает, разговор завязался с пустяка.

Мы разговорились о гостиницах.

Возвращались мы в тот раз из Кизела. Выехали внезапно, прервав нашу командировку, по телефонному срочному вызову из Перми — моментально, впопыхах, прямо с литературного вечера, даже не успев с утра, с приезда, измять наши крахмальные люксовые постели. И только теперь, в скором соликамском, немножко отдышались. И вот заговорили о гостиницах и о горничных. Пустяковый разговор. Иронический.