Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 34)

Наутро мы решили пойти на ближние пойменные озера. Там наверняка добудем кое-что покрупнее. Рыбака никогда не оставляет надежда «натаскать вот таких!» Но как быть с мальчуганом? Ведь до озер добрый час убористой ходьбы, тем более, что и солнце стало припекать. Критически оглядев Санчика, Александр Николаевич спросил:

— Тезка, ты в походах бывал?

— Бывал! — бодро ответил Санчик. — С детсадиком.

— Понятно. Раз пять или даже шесть?

— Много! — уверенно ответил Санчик. — Со счету сбился.

— Гм-гм… Пройти пять километров сможешь?

— А это далеко?

— Это надо шагать целый час. Без остановок и привалов.

— Ну, дядя Саша! Целый час я могу и бегом.

— Бегом не надо. Пойдем рыбацким шагом. Согласен? Только чтоб мне в пути не хныкать и не проситься к маме!

— Ну, дядя Саша! — с упреком возразил Санчик.

— Ладно, — наконец решил наш предводитель. — Проверим твои обутки.

Он тщательно осмотрел сандалии, вынес свое «добро». И мы двинулись. Впереди шагали Александр Николаевич и Санчик. Шли мы прямиком, по лугам и кочкам, спрямляя свой путь. Совсем ощутимо стало припекать солнце с прозрачного неба. Идти было трудно. Вскорости Санчик запросил пить.

— Так и быть, — подумав, но не переставая шагать, решил Александр Николаевич. — В настоящем походе пить не рекомендуется. Но для тебя на первый случай мы допустим маленькое послабление.

Он приостановился, отвинтил на фляжке пробку, заставил малыша сначала прополоскать рот, выплюнуть воду и только потом сделать два глотка. Только два глотка. Не больше. И спрятал фляжку.

Мы с приятелем тоже изнывали от жажды. Нам бы тоже хоть по два глоточка. Но приходилось держаться. Нам ужасно не хотелось терять остатки своего мужского достоинства перед лицом мальчишки и мастера. Мы безропотно несли свою тяжкую ношу. А она и впрямь с каждым шагом становилась вроде бы тяжелее.

— Во время похода болтать не принято, — заговорил между тем Александр Николаевич, обращаясь к своему спутнику. — Надо беречь дыхание и не сбивать ритма своего шага. Но мы с тобою, тезка, немного поговорим. Ты знаешь, что такое ориентир?

— Нет, дядя Саша.

— Сейчас узнаешь. А компас ты хоть раз держал в руках?

— Откуда мне, дядя Саша!

— Сейчас мы с тобой по компасу определимся.

Из кармашка все того же рюкзака появился и сверкнул на солнце изрядно потертый старинный латунный компас. И начались бесконечные разговоры на предмет «норд-ост-зюйд-вест». И о магнитном полюсе. И о Большой Медведице, которая указывает на Полярную звезду… Нам с приятелем было понятно, с какой целью был задуман весь этот нехитрый маневр. Но слушать было увлекательно. И порою мы тоже забывали о врезавшейся в плечи тяжести и о неудобстве для такой ходьбы наших городских башмаков.

Когда мы наконец достигли желанной цели и вольно раскинулись на мягчайшем зеленом приозерном склоне и блаженно вытянули гудящие ноги, Санчик сделал еще одно логическое заключение:

— Лучший на свете путешественник — дядя Саша.

И мы немедленно согласились.

— Да! — сказали мы в один голос. — Ты прав, доморощенный философ!

Он непоседа. Наверное, потому и герои книг его все время в движении. Жизнь, судьба, обстоятельства кидают их с места на место. В этом одна из особенностей его литературного почерка.

Возьмите главную книгу Александра Николаевича Спешилова — его роман «Бурлаки». Уверен, ваше внимание привлечет именно эта многозначительная особенность. В книге полно движения. Я имею в виду не только сюжет романа, не только его фабулу.

Юный герой этого романа Саша Ховрин все время в пути, все время в дороге. События и место действия меняются то и дело. Вот Саша Ховрин в Ильинском. Потом — Пермь. Левшино. Королёвский затон. По Каме на карчеподъемнице. Верхняя Кама. Средняя Кама. Нижняя Кама. Красногвардейская атака по всему Прикамью. Партизанская война на Северном Урале. Вятка. Снова Прикамье. Пермь. Кама.

О «Бурлаках» написано немало. Мне нет нужды еще раз анализировать достоинства романа. Это дело литературоведов, не надо отбивать у них хлеб. Я пишу о Спешилове. Но не могу не сказать, что картина гражданской войны в Прикамье дана в этом романе с завидной широтой, написана щедро и ярко. Особо мне хочется лишний раз подчеркнуть привлекательный образ юного Саши Ховрина. Думается, нынешней молодежи стоит приглядеться к тому, как мужал и закалялся в огне революции и гражданской войны бурлак и сын бурлака Саша Ховрин, как пробуждалось и крепло в нем классовое самосознание.

Александр Николаевич Спешилов — писатель реалистического склада. В основу всех его книг положены, как правило, личные впечатления и наблюдения. Однако наивно было бы думать, что книги создаются так: что увидел — то и пиши. На самом деле все это куда как сложнее и заковыристее. Но несомненно одно: во главу угла книги, созданной писателем-реалистом, должны лечь совершенно реальные события. В творчестве Спешилова, как мне кажется, это проявляется очень наглядно. В его книгах лишь те события, участником которых был он сам, или же те, которые он очень хорошо знает. Они, его книги, во многом автобиографичны. В Саше Ховрине без труда угадывается юный Саша Спешилов. Многие другие персонажи романа имеют своих вполне реальных прототипов.

Ничуть поэтому я не сомневаюсь, что в свое время жил на свете человек, который назван в романе Андреем Заплатным, — этот с виду непривлекательный, некрасивый, весь искалеченный, характером резкий и порою даже грубый, но душой своею прекрасный и отзывчивый человек. Совершенно реальное для меня лицо — бунтарь и заводила Михаил Кондряков, человек трудной судьбы, познавший и каторгу, и ссылку. И Фина Суханова, сельская учительница, что словно молодой росток несмело и в то же время упорно и настойчиво тянется к новой жизни. Да и другие люди предстают перед нами, словно выхваченные из бурного потока жизни.

Все они убедительны еще и потому, что написаны сочным языком, в который так органично вплелось своеобразие старого уральского говора, звучат уральские интонации, в меру и к месту введены местные словечки, шутки, поговорки. А сама картина жизни — она тоже написана ярко и образно. Тяжелая доля камских бурлаков в старое время. Бесчеловечные условия их труда. Вызревание классового понимания борьбы. Их борьба за лучшее будущее. Порою люди в романе жестоки и злобны, но это потому, что жестока жизнь.

Писатель не приукрашивает ничего, он пишет, каково было на свете в ту пору, что происходило и как происходило. Но он с любовью подмечает и показывает в своих героях все то доброе и светлое, что таится в самой их сокровенной глубине, подмечает в них покоряющую душевную чистоту, настойчивое стремление к жизни настоящей, достойной человека.

Так это было в действительности — так оно отразилось и в романе. А как писалась эта книга?

Вот написана первая часть. Выходит отдельной книжечкой сначала в Свердловске, а затем в Перми. Было это перед самой войной. Писатель принимается за продолжение своего труда. Но грянула большая война — и рукопись романа временно отодвинута в сторону. Военное лихолетье требует от литератора создания героического, мобилизующего, укрепляющего в человеке веру в себя и в свой народ, поднимающего сознание своего правого дела и разжигающего священную ненависть к врагу. И такая литература нужна очень скоро — сегодня, сейчас, немедленно. Спешилов понимает, что роман — вещь долгая, пишется годами. Теперь надо взять на вооружение иной литературный жанр. Надо писать коротко, стремительно. Нужен рассказ. Стреляющий рассказ. И он принимается за рассказы. Они посвящены событиям гражданской войны на Урале, они говорят о борьбе с белогвардейщиной, но они перекликаются с войной нынешней. Сборник «Преданность» увидел свет в это самое суровое время. И книжку, еще пахнущую типографской краской, раздавали с дорожным пайком бойцам, отправляющимся на фронт.

Теперь, казалось бы, с сознанием исполненного долга, можно вернуться к роману. Но нет. Не дает покоя уральская деревня, изнемогающая от непосильных тягот и забот. До войны Урал и сам-то себя не справлялся досыта накормить хлебом. Урал выполнял иные, не менее важные для страны задачи, а взамен получал все необходимое, в том числе и хлеб. Теперь же обстоятельства переместились. Кроме пушек, самолетов, танков, Урал должен давать стране и фронту хлеб. А как это трудно — лишь женскими да детскими руками!

В те годы Александр Николаевич часто бывал в районах области — то по партийному поручению, то по газетному заданию, то на уборке урожая. Сам деревенский, он видел и понимал, каким напряженным и трудным ритмом живет уральская военная деревня. Не писать об этом было нельзя. И он написал. Эта большая повесть называется «В колхозе «Зарево». Она вышла в свет вскорости после войны.

Вот только теперь можно вернуться к «Бурлакам». И вновь на письменном столе появилась заветная папка с пожелтевшими от времени листками.

Но ведь прошли годы — и какие годы!

И писатель как бы заново взглянул на сделанное и заново передумал задуманное. Замысел романа сейчас, после такой большой войны, обретал новое, более глубокое звучание и значение. Не только о судьбе Саши Ховрина должна пойти речь в романе, но и о судьбах многих других. Нужна широкая картина гражданской войны на Урале, развернутое описание разгрома колчаковщины.