Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 33)
Завидки берут при одном только перечислении озер и рек, на берегах которых он побывал. Первой, разумеется, надо назвать нашу Каму. И следом за нею, конечно же, наши прикамские Вишеру и Чусовую, Сылву и Колву, Кутамыш и Вижай, Иньву и…
Да мало ли рек и речек в нашем краю! А затем назвать Ишим и Тобол, Чулым и Омку, Обь, Иртыш, Енисей. Знаменитое озеро Байкал с его самой прозрачной и самой вкусной на свете водой и с его стремительной Ангарой. Озеро Белое в Хакасии, с его плавучими островами. Беспокойное озеро Балтыкуль в Казахстане и озеро Кушмурун, берега которого под ярким солнцем сверкают от белого, словно толченое стекло, песка…
Множество раз доводилось мне бывать с Александром Николаевичем Спешиловым в путешествиях и деловых поездках. Честно признаться, поспеть за ним не так-то просто. У него спорый и ходкий шаг. У него цепкая хватка. У него житейский опыт и природная смекалка. С ним не пропадешь. Он многое умеет. И он многое требует.
Рыбацких историй рассказано великое множество, одна заковыристей другой. Я добавлю еще одну. Моя, разумеется, отличается высокой правдивостью.
Успели мы попасть в тот раз на Сылву к вечерней зорьке. Быстро, с ходу, как и положено серьезным людям, наладили рыболовную снасть и разошлись вдоль берега, облюбовывая местечко по своему вкусу, разумению и собственному опыту. Нас, рыболовов, было трое. Четвертым участником был Санчик, гражданин шести лет. Наша непосредственная задача была простая и совершенно определенная: надергать на ночную «ушку с дымком» что господь бог пошлет.
Однако по каким-то неведомым причинам господь бог был в нетях. Поплавок, не дрогнув и не колыхнувшись, плавно следовал по медленному течению до самого конца лески. Новый заброс — и снова по зеркальной глади безжизненно проплывал мимо.
Вот такая маета.
Закат опускался и густел. Река отсвечивала палевым, лиловым, зеленым и пепельным. Безмолвно колыхались на ней изгибистые отражения ивняков. По тихой воде издалека время от времени доносился то собачий взбрех, то позвякивание одинокого коровьего ботала. Изредка вдали мягко прогрохатывали электрички.
Мы сидели, боясь спугнуть нашу рыбу. Она, как мы полагали, в это время ходила вокруг да около и прицеливалась к наживкам. Но клева не было. Была только тишина.
Стояла тишина. Слышно было, как где-то справа, в своей стороне, что-то сердито бормочет сам себе Александр Николаевич, угрюмо гмыкает и покашливает, хрустит прибрежным песком и гравием.
Но вот и он призатих, хруст и бормотание смолкли. И вот негромкий его призыв: «Санчик!» Приглушенные голоса между ними — и мальчишка наш мчится от Александра Николаевича вдоль берега, ликующий, высоко подняв руку с зажатой в кулачишке сверкающей сорогой, трепещущей и бьющей его хвостом по запястью. И его торжествующий, истинно рыбацкий вопль: «Во какая!»
Первая удача вдохнула надежду в наши изнывающие души. С еще большим, чем прежде, усердием мы с приятелем принялись нахлестывать по воде удочками… А с той стороны то и дело слышалось: «Санчик!» — и ликующий топот по тропинке. А вскорости парень наш вместе с садком вообще переместился к Александру Николаевичу. Мы же напрасно меняли на крючке червя, выбирая наиболее жирных, аппетитных и активных, напрасно, следуя верной рыбачьей примете, смачно поплевывали на наживку перед забросом. Ничто не помогало. Клева не было.
Я принимал это досадное невезение с философической стойкостью. Мой рыболовный опыт застрял где-то на далеком моем детстве. И относился он по преимуществу к пескариному племени, которое, как известно, согласно клевать и на голый крючок.
Но наш приятель-поэт невезение свое принимал близко к сердцу и переживал всерьез. С отвращением курил он одну папиросу за другой и со злостью отшвыривал окурки. Он первый и поднялся. Сматывая удочки и стараясь хоть внешне выглядеть равнодушным и спокойным, он проговорил: «Пора. Темно. Поплавка не видно».
Что могли мы противопоставить тому великолепию, которое открылось нашим глазам и трепетало в сетчатом садке? В общий котел мы смогли добавить лишь две-три жалкие рыбешки. Нам было совестно перед мастером и стыдно перед мальчишкой. А шестилетний наш партнер, весело потряхивая уловом, путем несложных логических умозаключений вынес совершенно безапелляционное определение:
— Лучший на свете рыбак — дядя Саша.
Что нам в ту минуту было возразить на это?
Конфузливо и в то же время с лукавой хитринкой мастер протирал очки. Близоруко щурясь и похмыкивая, как бы между прочим проговорил:
— А я тут, ребята, один омуток нашшупал…
А дальше подступили заботы об ухе. Руководство этим делом, как и вообще всей нашей экспедицией, Александр Николаевич незаметно и в то же время решительно заграбастал в свои руки. Незамедлительно он распорядился, кому чем заниматься. И работа у нас закипела.
Сам же Александр Николаевич принялся устраивать костер. В рюкзаке его, человека запасливого и предусмотрительного, конечно же оказался походный топорик. Из валежин были вырублены рогульки, вколочены на месте чьего-то прежнего пепелища, прилажена перекладина. Под нее уложены лапки пожелтевшей хвои, на них легли колечки бересты, на бересту стояком устроены мелкие хворостинки и щепочки, сверху чуть придавлены веточками покрупнее и потолще. Одна лишь вспышка одной-единственной спички — и вот уже потянулся несмелый язычок пламени по хвое, по бересте, лизнул щепочки и ветки, потянулся сизый дымок. Огонек разрастался и веселел с каждым мгновением, ширился, рос, потрескивал, перебегал с ветки на ветку. А затем затрепетал, загудел весело и деловито — только знай подбрасывай из-под тюкающего топорика жадные к огню дровишки.
И сразу окрест будто сгустилась тьма, мягко опустилась и окутала нашу стоянку. Мы оказались словно бы в самой середине светового колеблющегося оранжевого круга, над которым таинственным шатром нависли темнота и тишина. И только внизу, под песчаным склоном, поблескивала от нашего костра тяжелая, медленная, словно маслянистая текучая вода.
На живой огонь всегда заманчиво смотреть. Смотришь на него — и наполняет тебя внутреннее трепетание и в то же время спокойная умиротворенность. Можно смотреть долго, не отрываясь, на этот живой огонь. А он то причудливо изогнется, то приникнет от еле ощутимого движения воздуха, то свирепо взметнется ввысь. И непрестанно меняется, принимает все новые и новые фантастические очертания, потому, наверно, и тянет так человека к костру.
Мальчишка наш смотрел на огонь зачарованно. Быть может, это был первый в его жизни костер. Пристроился на камушек, подпер кулаками голову, притих и смотрел неотрывно — мечтательно и задумчиво. И так же задумчиво он вынес следующее свое определение:
— Лучший на свете костерщик — дядя Саша.
Мы промолчали. Что могли мы сказать на это? Мы, подмастерья, занимались ведь только черной работой. Мы делали только заготовку, только подмалевку, так сказать, общей картины, а самые главные мазки, самые из них важные, бросал на холст своей уверенной рукою мастер.
В удивительном рюкзаке Александра Николаевича нашелся, конечно же, «общий котел», укладисто заполненный всяческими нужными предметами. Нашлось несколько картофелин, и лучок, и пакет с лавровым листом, коробочки с перцем, с солью. Нашлась алюминиевая миска, появилась деревянная ложка (не в пример нашим, металлическим), большой нож с защелкой… Словом, в этом рюкзаке оказалось все, что было необходимо. Он казался бездонным. Мальчишка с любопытством, удивлением и восхищением прослеживал за движением каждого предмета, извлекаемого из этого волшебного мешка, — и как все это ловко и споро шло в дело.
А потом, когда он до предела насытился ухой, ароматной и действительно припахивающей дымком, отвадился и со вздохом сказал:
— Лучший варитель ухи — дядя Саша.
Мы молча согласились. В самом деле, уха была отменная. Она была сварена, так сказать, профессионально. Александр же Николаевич, блеснув в свете костра очками, с интересом и хитринкой спросил мальчугана:
— А ты, тезка, много ль на своем веку ухи похлебал?
— Много, дядя Саша. Пять раз. — Подумал и добавил: — А может, и шесть.
— Значит, сегодняшняя, считай, седьмая. Хорошее число.
— А чем хорошее число семь?
— Это, брат ты мой, долгий разговор. А у тебя, гляди, глаза слипаются. Погоди, сейчас мы тебе постель изладим.
Рыбаку скоротать у тлеющего костерка короткую нашу июньскую ночь с разговорами и побасенками — пара пустяков. Но малыша надо устроить. Через пяток минут было сооружено нечто вроде гамака — из колышков, хвойных лапок и распотрошенных наших рюкзаков. Уложив мальчугана и накрыв его стеганкой, Александр Николаевич наказал:
— Спи. Рыбак должен хорошенько выспаться. А разбужу я тебя рано. И чтоб у меня не хныкать, когда будить стану.
— Нет, дядя Саша, — засыпая, ответил он. — Я понимаю, рыбацкая дисциплина.
— То-то и оно, брат.
Вы думаете, Александр Николаевич забыл про нас, устраивая малыша? Вы думаете, мы нежились, мечтательно покуривая и полеживая? Как бы не так. Нам он поручил немедля, не откладывая «на потом», чистенько вымыть в реке и затем в полном порядке уложить всю посуду — котелок, миски, ложки. Посуда любит чистоту, приговаривал он, а в походе тем более. А потому отскабливай, пока не засохло.