Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 2)

— Спокойно, капитан, штурвал не любит шуток, — моим голосом сказала Галка. — В нашем деле, мой капитан, главное — выдержка.

В эту минуту я просто ненавидел Галку. Она, наверное, угадала это по моим глазам. Привычным движением — своим — она пожала одним плечом, как бы отказываясь от бесполезного спора, и небрежно пошла. Я не смог удержаться, чтобы не кинуть ей вдогонку:

— Звезда экрана!

Она легонько обернулась:

— Покоритель пространства!

Я втайне мечтал стать летчиком, и она откуда-то узнала это.

Так мы окончательно поссорились с Галкой. С той поры наши отношения стали какими-то странными. Я выгнал с парты, с насиженного места, одного из моих друзей, пересел очень далеко и старался не смотреть на Галку. А меня всегда и все время тянуло к ней! Против воли я постоянно оказывался около нее. Но, очутившись рядом, я непременно старался сказать ей что-нибудь колкое, досадить ей, высмеять перед другими… Надо признаться, в долгу она не оставалась. Пожалуй, даже наоборот.

Я почему-то ни с того ни с сего, к удивлению всех ребят, записался в драмкружок и чуть не каждый вечер допоздна торчал и маялся на репетициях, хотя моя роль состояла всего лишь из четырех слов: «Простите, я, кажется, помешал?» Мы ставили «Славу» Виктора Гусева, и мне, поскольку не было других желающих, была поручена роль милиционера. Все хотели играть героев. Я не был героем. Я терпеливо переносил шутки товарищей и смиренно выслушивал едкие замечания нашего режиссера Саши Ковалевского. Этот очкарик десятки раз заставлял меня выходить к ненавистной скамейке, на которой сидели они, Галка и ее блистательный партнер, козырять им и повторять мою злополучную фразу: «Простите, я, кажется, помешал?»

И все это, надо сказать, я терпеливо переносил для того, чтобы после окончания репетиции, в раздевалке, как можно небрежнее бросить:

— Нам по пути, Галинка?

— Подержи портфель, — отвечала она.

Я держал портфель, и перчатки, и шарф, и чертежный рулон, пока она неспешно одевалась, а потом мы вместе шли домой. При этом я старательно держался так, чтобы как-нибудь случайно не прикоснуться к ней локтем.

Так оно все это было.

Ночью после спектакля мы тоже шли вдвоем. Конечно, сначала мы вывалились шумной гурьбой, но потом получилось как-то так, что либо мы отстали, либо все постепенно обогнали нас и завернули за угол, и голоса их постепенно затерялись. Впервые за весь вечер мы остались с Галкой наедине. Подошел, забренчав, трамвай, кольцевая «тройка». Галка схватила меня за руку:

— Едем!

— Куда?

— Глупенький! — сказала она.

Трамвай еще раз пробренчал, тронулся, мы вскочили в него на ходу.

— Думать надо! — осуждающе сказала кондуктор. — Эк отчаянные!

В вагоне было пусто. На одной из передних скамеек сидел пожилой гражданин и читал газету. Кондуктор надела очки и принялась сверять номерки билетов со своими записями в блокноте.

— Смотри, — шепнула Галка.

Каким-то непостижимым манером она прищурила один глаз, склонила голову вбок, чуть ссутулилась, выпятила нижнюю губу и принялась перебирать и разворачивать в руках что-то невидимое и в то же время такое видимое. Трамвайные билетные катушки, вот что такое было в ее руках.

— Галка, — взмолился я, — увидит — обидится.

— Верно. Больше не буду.

И чинно положила руки на колени, стала примерной девочкой.

Мы так и не сделали полного кольца. Мы выпрыгнули на пустынной и темной незнакомой остановке.

Наконец-то была тишина. Окраинные одноэтажные домики давно спали, редко где просвечивало окно, мягко расстилая на дорогу косой луч жиденького света.

Ночной беспокойный город еще шумел за дальними железными крышами, а тут было непривычно тихо. Мы молча шли, а перед глазами вдруг возникал и гремел настороженной тишиной зрительный зал. В ушах словно заново раздавались аплодисменты. Даже мне, сказавшему там, на сцене, всего-навсего четыре слова, даже мне это было слышно в тишине такой.

Мы шли по безлюдным узеньким улицам. Подмерзшие за вечер лужи хрустели и звенели под нашими шагами. Мы шли и молчали.

Она сказала вообще-то банальные слова:

— О чем ты думаешь?

Я разбежался, подпрыгнул и обломил с крыши ветхого сарайчика острую сосульку.

— Ни о чем.

— Неправда! — И даже притопнула ногой.

— Неправда, — согласился я и левой рукой в прыжке обломил еще одну сосульку. — Конечно, думаю.

— О чем?

Я протянул ей обе ледышки:

— Выбирай! Дарю на долгую-предолгую память!

— Нет, — она медленно и раздумчиво качнула головой, — в самом деле?

— В самом деле: пока не растают.

— Я тебя — как друга, — так же медленно и с упреком сказала она.

Я размахнулся и одну за другой запустил обе ледышки в сторону ржавых закутков. И мы медленно пошли дальше.

— О полетах? — допытывалась она. — О подвигах? Говори же…

Она врывалась туда, куда я сам покуда не рисковал заглянуть.

— Ну, Алеша…

Так она еще никогда меня не называла! Я остановил ее и признался, что подал заявление в летную школу. Сначала я буду работать на обычных машинах, потом летчиком-истребителем. Это решено. Это обязательно.

— Самая интересная и самая рискованная в мире профессия! — не без напыщенности сказал я, и мне вдруг стало в эту минуту стыдно таких слов. И совсем упавшим голосом спросил: — Правда ведь, Галка?

— Наверное. Правда.

И мы почему-то замолчали. Я сказал:

— А ты?

Она ответила не сразу.

— Ты же знаешь.

— Огни рампы?

— Не надо так, Алеша. — Она тихонько оттолкнула мою руку. — Ведь я же серьезно.

— Для сцены надо иметь талант, — назидательно проговорил я. — В школе половина девчонок мечтает о театре.

— А я, к твоему сведению, пойду в кинематограф, — задиристо сказала Галка.

И неожиданно толкнула меня плечом. Я сгреб ее в охапку. Молча, обеими руками она отталкивала меня, пока я не опустил ее наземь. Будто обиженно приотвернулась и принялась поправлять меховую шапочку.

В ту ночь мы долго и неторопливо пробирались по незнакомым улицам. И говорили, говорили. Как будто впервые в жизни встретились. Я не помню сейчас, о чем мы говорили. Но, наверное, об искусстве, о дружбе, о подвигах, о славе… Только о любви, это я твердо знаю, мы почему-то не сказали ни слова.

Что было дальше? Дальше была война.

Моя мечта сбылась. Я стал летчиком-истребителем.

А Галка? Почти с первых дней войны переписка наша оборвалась. Какими далекими казались мне теперь школьные дни! Многое мы тогда хотели сделать. Война помешала планам. Почти все мои одноклассники стали солдатами. Некоторые из них погибли.

А Галка? Я ничего не знал о ней. Куда швырнула ее война? А может, думалось мне, в один прекрасный день она неожиданно улыбнется мне с самодельного фронтового экрана?

Той яркой весной служебные дела забросили меня на Урал. Какие дела? Ну какие могут быть дела у военного летчика в военное время на заводе?

Все было внове мне и странно в том городе. Я уже отвык видеть города неразрушенные. Меня поразили освещенные вечерние улицы — скудно, но освещенные — со светлыми окнами и редкими лампочками на углах. Я отвык от таких окон. Изредка я останавливался перед одним из таких окон и, стыдясь и, наверное, краснея, как мальчишка, подсматривал мирную, домашнюю, семейную жизнь: женщина кормит похлебкой своих детишек… Опомнившись, я с тихой душевной смятенностью отходил от окна и шел дальше своей дорогой.

Нет, оживления, веселья и смеха на этих улицах не было. Люди шли усталые, плохо выбритые, в поношенной одежде; преобладало два цвета — темный и защитный, лишь изредка промелькнет яркая косынка или кофточка — и все. Медленно и редко прогромыхивали трамваи, всегда набитые битком и облепленные людьми со всех сторон. На рекламных щитах и заборах расклеены писанные от руки афиши и объявления, изредка газеты.