Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 17)

Прораб ничуть не обиделся. Наоборот, сказал:

— Послушайся меня, старика.

Потом мы пошли взглянуть, как в специальной пристройке устанавливают паровой котел. А на улице, задыхаясь от ветра, Лаврентьев говорил:

— Хлебозавод будет у нас механизированный, и хлебную проблему решим окончательно и надолго. Хотя город, безусловно, будет расти беспрерывно. Перспективы у нас огромные! Под боком — шахты, в районе полным-полно добрых земель — поднятых и неподнятых, луга есть, пастбища, свой лесокомбинат, крупнейший на Сахалине, бумажный комбинат… И так далее. Найдена качественная глина, развертываем строительство кирпичного завода, будем обеспечивать не только себя, но и область… Но сейчас — быт, быт, быт… За что ни возьмись — все надо переделывать на свой, на русский лад. Жилье — по-русски, бани — по-русски, те же самые табуретки… а вилки-ложки-плошки… Ведь не всяк, едучи сюда, нагрузился домашним скарбом. А с Большой земли всей этой мелочи не завезти. Самим надо организовывать. А вот и редакция. Не были еще? Зайдем.

Знакомый ритмичный гул плоскопечатной типографской машины, знакомый запах краски, керосина, свинца и бумаги. По узенькой деревянной лесенке, которая подрагивала в такт машине, мы поднялись на второй этаж. В просторной комнате стояли только два некрашеных стола и несколько стульев. За одним столом девушка в меховой шубке окоченевшими руками стучала на пишущей машинке. Рядом сидел молодой человек в распахнутой кавалерийской шинели и кубанке с малиновым верхом и диктовал машинистке. Сидел он, широко расставив ноги в щеголеватых ботфортах, кубанка лихо сдвинута на затылок, и вообще казалось, что ему неохота расстаться со всеми этими милыми его сердцу военными атрибутами. Повсюду — на обоих столах, на полу, на стульях — лежали кипы писчей бумаги, груды книг и газет.

Увидев нас, молодой человек легко и пружинисто, по-военному встал.

— Ну, знакомьтесь, братья-газетчики, — сказал Лаврентьев.

Мы познакомились.

— Как наш третий номер? — спросил Лаврентьев.

— Вторая полоса сверстана. Хотите посмотреть? — Редактор шагнул к своему столу, подал влажный оттиск газетной страницы. — К вечеру сверстаем первую, ночью дадим тираж.

— Смотри соблюдай график, — сказал Лаврентьев, пробегая взглядом по заголовкам. — Умри, а по средам и субботам чтобы рано утречком читатель имел свежий номер «Большевика»… как это у вас говорится: «пахнущий типографской краской». И ты, пожалуй, позабудь, что под заголовком у тебя значится: «Год издания первый». — Он сложил губы трубочкой, шумно подышал. — Чернила в редакции не замерзают?

— Пока еще нет, — смущенно отозвался бравый редактор, не зная, куда клонит секретарь райкома. — Но мы с Зиной крепкие, не простудимся. Так сказать, самоотверженный труд…

— Кому он нужен, такой самоотверженный труд? — возразил Лаврентьев. — Вот ты бичуешь разгильдяев, — он пощелкал ногтем по газетной странице, — а сам какой пример показываешь? Скоро к тебе рабкоры зачастят, читатели…

— Да уже наведываются…

— Ну вот… А в редакции у тебя холодище, беспорядок, кругом бумажные «Казбеки». А сам уважаемый ответственный редактор работает в полной амуниции, только что не при шпорах. А ответственный секретарь редакции, товарищ Зина (она вспыхнула и уткнулась в бумаги), так та вообще в эскимосском одеянии. Недавно получили мы первую партию труб центрального отопления… кому мы их передали?

— Школе номер один и детскому саду.

— Школе номер один и детскому саду. Пришло сообщение, что отгружена следующая партия. Ее куда направим? На утепление больницы, райкома и райисполкома. И справедливо сделаем. А то ведь найдутся, скажут: «Никудышные у нас секретарь райкома с председателем райисполкома, где уж с ними о важных делах говорить, коли они сами себе человеческие условия для работы создать не могут, а ведь все в их руках!»

В дверях он обернулся и спросил:

— Ты что сегодня на вечер решил?

Редактор ответил:

— Я к агитаторам, на семинар. Зина — на сессию.

— Добро.

Мастерские промкомбината встретили нас пронзительным звоном циркульной пилы, металлической стукотней молотков и ярким электрическим светом. Вытирая руки о холщовый фартук, к нам подошел высокий, забрызганный желтыми опилками столяр, от него вкусно пахло древесиной и лаком.

— Здравствуйте, товарищ Лаврентьев.

И здесь Лаврентьев первым делом осведомился, все ли вышли на работу, не испугались ли метели. Оказалось, что на работе все.

— Вот и отлично, — заметил Лаврентьев. — Вы беседуйте. Это товарищ из газеты, — сказал он столяру. — А я зайду в партбюро.

Часто, ох как часто человек, увидев раскрытый блокнот, карандаш и нацелившегося на него корреспондента, становится молчаливым. Оживляется он лишь тогда, когда речь зайдет о его труде или о его товарищах.

Так и сейчас. Первым же вопросом я испортил все дело. Тоном инспектора отдела кадров я спросил:

— Ваша фамилия?

— Набоков. Набоков фамилия моя.

Я написал, поднял на столяра глаза и вот тут-то понял, что дело мое безнадежно испорчено. Столяр отвечал сухо. Вопрос — ответ, вопрос — ответ… Да, на Сахалине он недавно, полгода. Воевал здесь, да так и остался. Сам он из Кировской области. Отец и дед тоже были столяры и плотники. Нормы он действительно выполняет и перевыполняет, равно как и вся его смена. Конечно, они взяли на себя обязательство выполнять и перевыполнять. А так, собственно, ничего особенного не делает. Трудится на общее благо и для быстрейшего освоения всех несметных богатств острова Сахалина!

С едва сдерживаемой злостью сунул я блокнот в карман — поглубже, подальше…

— А как вам Сахалин?

— А ничего… — он усмехнулся, — любопытная земля.

— Отличается чем-то от ваших родных мест?

Внимательно и с некоторой хитринкой он оглядел меня.

— Отличается.

— Чем же?

— Древесина тут скверная: сучка́ много дает.

— И только?

— А разве этого мало?

Я чистосердечно рассмеялся. Нет, право, он был хорош, этот кировский столяр Набоков!

Мы шли по пролету от верстака к верстаку, и столяр рассказывал, как эта большая японская мастерская была ими — Набоковым и его товарищами — реконструирована, механизирована, обновлена. Он рассказывал, как заново были оборудованы рабочие места, расчленены и распределены операции, закреплен за каждым основной инструмент…

— Словом, — сказал столяр, — по стахановским методам перестроили, на наш, на советский лад.

Вдруг, вспомнив что-то, он остановился, сдвинул на затылок шапку:

— Тут с нами некоторые из японцев работают. Трудоустроили, пока там у них дело оформляется на отправку по домам. Пусть поработают возле нас.

— Ну и как, ладите?

— А почему не ладить? Народ работящий, от работы не отлынивает, качество дает хорошее, чисто работает, чисто, сказать нечего. Только вот все так и норовит по старинке завернуть. Пройденный этап, так сказать. У меня отец да дед, бывало, так работали. Нам-то видно, а им невдомек. Учатся, словом, у нас. Всему учатся, — добавил он многозначительно и вместе с тем просто. — Пускай ума-разума набираются возле нас, может, пригодится им все это там, на своих островах.

— Самураями их не обзываете?

— А зачем их понапрасну обижать? — ответил столяр. — Какие они самураи? А то, что в любом народе находятся свои собственные сволочи, — так это совсем иной коленкор…

Потом мы заговорили со столяром о мебели и вообще о работе промкомбината. Нужны были столы, стулья, кровати, школьные парты, больничные койки, заводские стеллажи и верстаки, — словом, много всего того, чего не было у японцев. Нужно было строить бани на русский лад, и нужно было позаботиться о тазах и мочалках. Нужно было клепать ведра и ванночки, клепать кружки, штамповать миски, тарелки и ложки, — ибо японский стакан чуть побольше наперстка, а тарелка — чуть поменьше блюдца.

Тот же разговор мы продолжили с Лаврентьевым в столовой. Когда-то у японцев в этом помещении в летнее время было кафе. Две стены, выходящие на улицу, были сплошь застеклены, матовые стекла покрыты замысловатыми рисунками: подернутые туманом сопки, причудливо изогнувшиеся экзотические сосенки, море с кривым парусом вдалеке, стоящие на одной ноге цапли… Сейчас все это тут и там было покрыто снежными разводами. Под потолком курился кухонный пар.

Официантка нацарапала каракулями, понятными только ей одной, наш заказ.

— Извините, Иван Николаевич, — сказала она. — Хлеба нет. Только пироги.

— Старая пословица в ее буквальном значении, вот как у нас, — сказал мне Лаврентьев, а у девушки спросил: — Собрание у вас вчера не сорвалось?

— Нет, — взмахнула блокнотом девушка. — Только двое ушли: Муся Гвоздева, у нее маленький, да Аня Кружкова, она приболела.

— И что решили?

— У нас целый проект, товарищ Лаврентьев! — отозвалась девушка увлеченно. — Во-первых, счет предъявить через нашу администрацию райкомхозу, чтоб быстрее ремонт начинал. Потом — кухню решили переоборудовать. Потом — наша смена вызвала ту смену, а та смена — нашу. Потом насчет культуры обслуживания и повышения квалификации, все мы здесь самоучки. Потом — много всего… Вот сегодня уже перестраиваемся.

— На условия работы многие жаловались?

— Многие. Все. Я — тоже. Но надо как-то находить выход из положения!

Мне показалось, что эта курносенькая действительно гордится трудностями. Она принесла рыбный пирог и рыбный суп в жестяных мисках. Гуляш был подан к столу на шести (по три на человека) тарелочках, похожих формою и размером на кленовые листья. Иной сервировки, равно как и крахмальных скатертей, не было на этом обеде.