Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 19)
— Доброе утро!
— Утро доброе! — весело отозвался шахтер и кивнул головой в сторону окна. — Как будто вчера ничего и не было, а? Инспектор наш чуть свет укатил.
— Как укатил?
— Очень просто. Зашел за ним заведующий райсельхозотделом с двумя парами лыж — прицепили и укатили. Вот вам от него записка оставлена.
Я взял со стола листок, выдернутый из блокнота. На нем торопливо было нацарапано:
«Напоминаю о Вашем обещании побывать в переселенческом колхозе «Советский Сахалин». Повторяю, не пожалеете. Санный путь не сегодня-завтра проложат. Приезжайте».
Ах, усатый инспектор, усатый инспектор! В последнюю, спешную минуту вспомнил-таки о нашем мимолетном разговоре! Обуваясь, я спросил шахтера:
— Вы что, тоже на лыжах?
— Не-ет! — ответил он весело. — Я и дороги-то на шахту не знаю. Просто так собираюсь. Как будет возможно, сразу в путь. Может, как говорится, бог попутчика подкинет. — Он с чувством захлопнул крышку чемодана, прижал ее коленом и защелкнул замки. — Вот я и готов!
Мне тоже не терпелось выйти на улицу, я взялся за пальто, но вдруг вспомнил:
— Да! Не знаете, кто это на скрипке играл?
Шахтер пожал плечами:
— Ума не приложу. А что?
На улице было как в праздник. Ослепительно сверкало солнце на ярко-синем небе. Было совершенно безветренно. Снег искрился голубым и розовым огнем. Дома, куда ни глянь, были завалены почти по самые крыши. Сугробы намело в самом причудливом беспорядке — то вдоль улиц, то поперек, то от угла дома, то к забору.
Город раскинулся в долине, как на белом блюдце. Вокруг зубчатой мягкой закругленной стеной стояли сопки. Улицы были полны народа. Все расчищали дороги и откапывали окна домов. Возле нашей гостиницы десятка полтора жильцов тоже кидали снег; здесь же, укутанные в цигейковые шубки и яркие шарфы, перекатывались малыши — этакие шарики с игрушечными деревянными лопатками. Двое из них, стоя один против другого и стараясь перекричать друг друга, распевали извечное:
— Совсем как у нас в Москве, на Миуссах, — сказал мне пожилой мужчина в котиковой шапке и старомодном пальто с узеньким бархатным воротником. Он воткнул лопату в снег и, щурясь от яркого солнца, вытер платочком лицо. — Вот говорят: природа, колорит. А по-моему, как люди переделывают природу на свой лад, так же они и колорит создают сами. Да, я знаю, что слово «колорит» означает несколько иное понятие, но я не могу сейчас подыскать более точного слова. Так вот, приехали сюда вот эти малолетние граждане и создают здесь, на этой земле, на краю света, советский колорит.
Что можно возразить на это?
— Вы из Москвы?
Да, он из Москвы. Боже мой, как уговаривали его знакомые не ехать зимой на далекий, на мрачный Сахалин. Дочь — она у него на последнем курсе медицинского института, — так она ему два дня подряд вслух читала Чехова и Дорошевича! Да, совершенно верно, о Сахалине. Он до сих пор помнит наизусть приведенную там пословицу каторжан… как она… вот: «Кругом вода, а в середине беда». Дочь говорит: «Не смей и думать о такой страшной поездке, куда тебе, в твои годы! Вот я, действительно, окончу институт, сама выпрошу направление на Сахалин, если на то пошло!» — «А я разведку сделаю». Она: «Сиди да помалкивай!» А он, ни слова не говоря, прошел по инстанциям, заручился путевочкой — и был таков! Каково?
Он добродушно рассмеялся, довольный, что так ловко обвел вокруг пальца дочь и добросердых знакомых, и мы снова взялись за лопаты.
Из дома вышла японка с топором и с корзиной крупных кусков каменного угля. Она была в ватных штанах, перехваченных веревочкой у щиколоток, в галошах, легкой куртке и с непокрытой головой. За спиною у нее сидел повязанный чем-то вроде шали малыш, — голова его тоже была не покрыта, — и с живостью осматривался по сторонам. Мать принялась разбивать обухом куски угля, и голова ребенка моталась в такт ее движениям.
После того как мы кончили очистку участка возле гостиницы и вымыли руки, я не удержался, чтобы не зайти к администратору.
Пол его комнаты был устлан толстыми соломенными циновками. Сам он сидел посреди комнаты, поджав под себя ноги в нитяных носках. Перед ним стоял низенький, словно детсадовский столик. На черном лакированном подносе были расставлены крохотные тарелочки — не менее десятка — с порциями различных яств: кусками рыбы, какой-то зелени, какого-то студенистого вещества… Женщина, прислуживая, стояла сбоку стола с чайником в руке.
Увидев меня, японец проворно вскочил. Спина согнулась, на лице возникла улыбка.
— Добру ден… добру ден…
Чтобы что-то сказать, я начал:
— Я вернусь в семь… в семь часов, понимай? (Я уже начал привыкать к подобным объяснениям.) Прошу к этому времени натопить печку. Печку… топи-топи, понимай? В семь часов, — я показал цифру на часах, — понимай?
— Хорсо, хорсо…
Скрипки в его комнате не было.
Кланяясь, он проводил меня до двери.
Я пошел туда, где сегодня был почти весь город, — на очистку шоссе. Улицы были уже расчищены. По ним тянулись пешеходы, пробирались газики. Шоссе просматривалось до самых сопок. По всей его длине чернели фигурки людей и силуэты машин. Около склона, там, где дорога начинала взбираться вверх, неподвижной лентой змеилась автоколонна.
Я долго шел, увязая в снегу, прежде чем достиг головы колонны. Я проходил вдоль сплошной ленты занятых своим делом людей, — задорно перекликающихся, грозящихся перегнать… Откапывали колеса автомобилей, сбрасывали снег с кабин, подножек, брезента. Сверкали на солнце лопаты, взлетали веера сыпучего снега, взметалась сверкающая пыль. Мощный бульдозер и три снегоочистительные машины добрались до хвоста колонны и двинулись дальше, вверх по сопке.
Шоферы суетились возле своих машин, прогревали моторы. Наконец передняя машина скрипнула тормозами, вздрогнула; колеса, буксуя, выбросили назад комья снега. С обеих сторон машину облепили галдящие добровольцы, поднатужились, поднажали, комья снега из-под колес полетели гуще, машина взревела и сдвинулась с места. Шофер медленно вел ее на первой скорости, она двигалась осторожно, словно ощупывая впереди себя путь.
Позади машины с лопатой на плече шла разрумянившаяся девушка в ярко-красном шарфе и лыжном костюме. Она то заглядывала под задний скат грузовика, то выпрямлялась и ликовала:
— Пошла! Пошла! Пошла!
Девушку эту я увидел еще раз вечером того же дня на концерте художественной самодеятельности. Она была такая же цветущая, румяная и самозабвенно танцевала вальс с блистательным юным моряком. Само собою разумеется, она была в длинном, почти бальном, черном платье и крохотных лаковых туфельках.
Это был обыкновенный клубный вечер. Сначала, как положено, танцы. В фойе на возвышении уселся баянист, с выпущенным по всем правилам чубом, и небрежно, зная себе цену, пробежал пальцами по клавишам. Он подряд играл фокстроты, и полечки, и танго, и снова фокстроты, а на лице его было напускное выражение полнейшего равнодушия ко всему на свете.
Я посиживаю в сторонке, в самом углу.
Все то, что происходит, — так знакомо и так понятно!
Когда-то здесь, в этом помещении, у японцев было тоже что-то вроде клуба или как там у них называется. Еще кое-где на стенах из-под наших плакатов и лозунгов проглядывают замысловатые иероглифы. И в этом маленьком зальчике, где сейчас царствует этакий раскидистый баянист, тоже когда-то, разумеется, гремело веселье — неведомое мне иностранное веселье. Я даже мысленно не мог нарисовать себе — какое оно было у них, у этих не знакомых мне людей, японское веселье. В самом деле, какое оно?
Я так мало знал о них.
Я совсем не знал их.
Это я понял сейчас со всей отчетливостью. Ведь вот даже в иероглифах не могу разобраться. Что же говорить в таком случае о человеке.
Почему же, подумалось мне, мы так нетерпимы к незнакомым нравам и незнакомым обычаям? Быть может, только потому, что не знаем и не понимаем их? А если бы знали и понимали — как много трудного, горького и опасного ушло бы из нашей жизни!
Как же в таком случае мог я судить да рядить о том, чего не знаю? Какое такое имел я на это право?
Быть может, думал я, это придет ко мне потом, постепенно, вместе со знанием и пониманием? И не право — возможность… Кто знает, кто знает!
Потом начался концерт. Публика, переговариваясь и покашливая, терпеливо смотрела, как колеблется ситцевый занавес, за которым слышался грохот чего-то тяжелого, передвигаемого с места на место, раздавался топот, звучали приглушенные невнятные голоса. Наконец публика принялась хлопать в ладоши, напоминая артистам, что надо и совесть знать. Занавес затрепетал еще сильнее. Трижды мигнули лампы. Представление началось.
Это было милое, несколько наивное и незатейливое зрелище. Но зрители знали своих исполнителей и встречали их с признательностью. И, разумеется, аплодировали весело и щедро.
И вот конферансье торжественно возвестил:
— В заключение нашего концерта… согласился выступить… известный московский артист…
Хлынули аплодисменты. Я ничуть не удивился: на сцену вышел тот, с кем утром мне довелось говорить около гостиницы, тот, которого так настойчиво не отпускала дочь на далекий Сахалин. Приложив к плечу скрипку, он любовно, чуть прищурясь, оглядел зал, наклонился к пианисту, что-то шепнул ему и легонько прошелся по струнам. Кивнул, выпрямился, тряхнул седой головой.