Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 21)

— И в чем же тебе не везет, сердешный? — спросил другой, и чувствовалось, что человек этот уже созрел для смеха: слово-другое — и он прыснет, закатится, отвалится к стенке и долго будет хохотать, притопывая ногой.

Петюнин затянулся папиросой. Красный огонек осветил полные улыбающиеся губы и ниточку южных усиков.

— Во всем! — решительно заявил Петюнин не своим от густого дыма голосом. — С самого детства. Ну так-таки с самого детства. А шо? У меня братишка — так мы с ним в годы счастливого детства в чет-нечет играли. И шо бы вы думали? Всегда ему проигрывал!

— Может, он жульничал? — подтрунивая, спросил кто-то.

— Так ведь брат родный! — убежденно возразил Петюнин. — А в школе, бывало, как спросят, — так в самый раз то, чего не знаю.

— А знал-то много?

По темному кубрику пронесся легкий задиристый смешок. Петюнин не обратил на него внимания. Будто вскользь бросил:

— Знал не менее твово, поцелуй брата моево… А шо? Стянешь, бывало, арбуз на базаре — обязательно недозрелый. Яблочко у доброй тетечки взаймы возьмешь с прилавка — червивое. На толкучке был такой случай: за добрые штаны в полоску сунули мне две пятерки, а остальные, в середке, бумага. В лотерею — ну хоть бы раз «Москвича» выиграть, — так нет же! С девчонкой познакомился, хорошая была дивчина, Галей звали, ходить с ней стал туда-сюда, мороженым кормить, а она за другого взяла да вышла…

— Плохо завлекал, Петюнин!

— Меня в этом деле не учи, завлекал как надо, по всем правилам уличного движения. Только что к ручке ее белой не прикладывался. Духи «Манон» купил ей, пропади они пропадом! А шо?.. Да чего там за примерами далеко ходить? Как я сюда по своей вербовке добирался? Сплошное невезение! Свинцовые тучи на черном небе! А все началось прямо-таки с билетов. Специально размахнулся на плацкартное место, путь неближний, вложил в это дело капитал немалый — и отбываю на край земли. И шо, вы думаете, мы видим? Конечно, место оказалось боковое! Ладно, день еду на своем боковом, скучаю, два еду. На третий решаю побриться, глядь — бритву впопыхах дома оставил, на окне. Ладно, выхожу на станции, сажусь в шикарное парикмахерское кресло с мягкими подлокотниками. И шо бы вы себе представляли? Пока мастер бритву на меня правил да мне щеки пышным мылом обрабатывал, поезд мой — гу-гу! — с пламенным приветом! Делать нечего, иду к начальнику станции. Начальник дает телеграмму вдогонку поезду, чтобы вещи мои из вагона сняли. А шо? Сняли. А чайник таки оставили. Он у меня на другой полке стоял. Хороший такой чайник, литой, тяжелый, вместо утюга им при случае пользовался. До сих пор по нем рыдаю… И вот торчу я на той задрипанной станции и ровно сутки ноль-ноль жду подходящего мне поезда. И наконец с фасоном прикатил на берег. А в порту мне администрация заявляет: только-только пароход «Александр Невский» отчалил. То есть, не отстань я от поезда, не проторчи эти лишние сутки на станции, с тем же пароходом и ушел бы в наши благословенные края. А то пришлось еще неделю сидеть в порту, ждать и посвистывать. Ну и загорал на кипяточке…

Теперь смеялись все. Смеялись, позабыв на время о своих неудачах и пустом трюме. Даже старшина позволил себе ухмыльнуться в темноте. И уж кто-то другой торопился опередить товарищей и умоляюще требовал внимания:

— А вот со мной был интересный случай…

Когда сейнер двинулся вновь, на море лежала тяжелая ночь. Холодно поблескивали, не отражаясь в воде, мелкие бледные звездочки. Ощутимо струился зыбкий ветерок. Он был холодный и тоже темный, как все вокруг. Так казалось старшине Калмыкову. Быть может, это потому, что на суше ветер пахнет землей, травами и жильем. А здесь ветер нес запахи рыбы, йода и холода.

Старшина стоял на командирском мостике, застегнув на все пуговицы свой ватник. Только руки его не мерзли. Они привыкли ко всему. Эти руки ничего не боялись — ни работы, ни жары, ни холода, — твердые, заскорузлые, с заусеницами на ногтях, мозолистые и потрескавшиеся, изъеденные соленой водой, продутые всеми ветрами суши и моря.

Справа по борту едва различимо во мгле угадывались сопки далекого берега с кучкой огоньков какого-то рыбачьего поселка. А еще дальше, на мысу, в невозможной тьме, вспыхивала и угасала звездочка маяка. Теперь, ночью, море было маслянистое, тяжелое, как деготь, не имеющее конца-края. Небо было темное, море — еще темнее, корабль — совсем черный. Где небо соприкасалось с морем, угадать было невозможно. Корабль шел без единого огонька, только красной и зеленой искорками мерцали его сигнальные лампочки.

Волны, шурша и всплескиваясь, расходились от форштевня двумя расширяющимися полосами, и в них, от удара ли, а может просто от движения, вспыхивали и сразу же меркли голубые и зеленые огоньки, создавая под водой таинственный полусвет…

Но огоньки вовсе не были таинственными. Это фосфоресцировали микроскопические рачки-черноглазки с мудреным иностранным названием «эуфаузида». Для старшины Калмыкова они были интересны только по одной причине: там, где рачки, должна пастись сельдь.

И старшина сейчас думал не об этой ночной иллюминации, не о красоте подводной, а только о сельди, о добыче и о том, как ее, эту добычу, взять.

Время от времени он поворачивал штурвал, заставлял «Вест» двигаться то в одну сторону, то в другую.

Все так же добросовестно мигал на берегу маяк, выныривая то с одного борта, то с другого. Все так же плотно облепляла судно темнота. Ровно рокотал мотор. Ритмично, словно живое, подрагивало судно. И только когда оно меняло курс и заходило с подветренной стороны, на командирский пост долетал вперемежку с запахом моря резкий запах отработанного мазута. В такие минуты старшина вспоминал о тракторах и о земле — о хорошей земле, где все надежно, устойчиво и прочно.

Протекло много, очень много медленного времени, прежде чем из черной, густой поверхности моря где-то впереди смутно возникло неопределенное пространство, более светлое, чем все остальное… Оно даже не виднелось, оно скорее угадывалось. По мере движения судна пятно все приближалось, делалось ярче, увеличивалось, становилось светлее. Казалось, в море вылили молоко, и оно окрасило воду в белесый цвет.

— Вижу косяк! — прокричал в переговорную трубку старшина. — Ход полный!

Гул мотора усилился, судно задрожало сильнее и чаще. Сейнер вторгся своим черным телом в смутный край молочной воды и начал огибать светлое пятно. В темноте казалось, что это не судно идет по кругу, а движется в обход судна далекий, мигающий на мысу маяк.

Все это время пятно виднелось на правом борту сейнера. Но вдруг слева старшина разглядел еще одно молочное пятно. Другой косяк. Колесо штурвала под руками старшины приостановилось, повернулось в другую сторону, и судно пошло по прямой. Надо было соединить два маленьких косяка в один большой.

Сейнер описал широкую окружность, в середине которой шли два светящихся косяка, сделал второй круг, третий… С каждым заходом окружность становилась все меньше, сжимая косяки. Всякий раз, когда «Вест» задевал край молочной воды, в ней пуще прежнего вспыхивали отблески, словно там, в белой мути, поворачивались огромные зеркала.

— Приготовить шлюпку! — приказал старшина.

На корме затопали, что-то загремело, заскрипели блоки, на воду шлепнулась темная лодка.

Судно все кружило и кружило. Косяки сближались. Сейнер весь содрогался — мотор работал на предельных оборотах. Волны разлетались стеклянной пленкой, и в них ярче и обильнее прежнего вспыхивали искорки.

Косяки соприкоснулись и слились воедино. В тот же миг старшина выкрикнул команду, шлюпка за кормой оторвалась от тела сейнера, закачалась на волнах и через мгновение исчезла в темноте. О том, где она находилась, можно было лишь догадаться по следу погружающегося в воду невода: сейнер огибал косяк, и за кормой поплавки отчеркивали светящуюся дугу. Дуга связывала шлюпку с «Вестом». С внутренней стороны дуги море было белое, а с внешней — черное. Круг замыкался. Тот, другой, конец невода со шлюпкой, что была в море, теперь приближался — это прямо на него шел сейнер. И когда они совсем почти соприкоснулись, старшина крикнул:

— Стоп!

Мотор смолк. Стало удивительно тихо. Двигаясь по инерции, сейнер бесшумно приблизился к шлюпке и замкнул круг.

— Задний ход, малый!

Сейнер на минутку еще раз содрогнулся и вновь стих. На палубе раздался громкий топот, рыбаки побежали с баграми к носовой части судна, послышались отрывистые голоса, грохот лебедки, железный скрип блоков…

На черной воде лежал светлый круг. Края круга сверкали — рыбы там было больше, чем в середине, она стремилась вырваться, разлететься по сторонам, уйти вглубь, подальше от опасности!

Чтобы добыча не ушла, надо было скорее соединить концы невода, а нижнюю его часть выбрать на борт. Тогда рыба оказалась бы в закрытом мешке, в «кошельке».

Скользя руками по железным холодным прутьям поручней, старшина, дробно стуча каблуками, спустился по трапу на палубу. Из рубки вынесли на шнуре электрическую лампочку, включили, и сразу палуба ярко и резко осветилась, заходили, зашевелились густые тени. Сильнее прежнего загрохотала лебедка, из-за кромки борта потянулись канаты. По дощатой палубе потекли струйки воды. Резко запахло морем. Белесая вода в кошеле заволновалась пуще прежнего… Внезапно грохот лебедки захлебнулся и оборвался. Канаты натянулись, грозя лопнуть.