Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 22)

— Заело! — прокричал старшина и выругался.

Он загрохотал железками сапог вдоль борта, всматриваясь вниз, в темноту. С кормы он снова крикнул, будто знал, что все это непременно должно было случиться:

— Так и есть! — И отрывисто, сквозь зубы: — Зацепило… за винт… Свет сюда!

Ему сунули в руку яркую звездочку лампочки на черном гибком шнуре. Он глубоко перегнулся за борт и сунул колючую звездочку в темную пустоту, туда, где терялся в морской бездне и зеленой невообразимости конец невода.

Выпрямился, твердыми заскорузлыми пальцами зачем-то крутанул лампочку. Вновь стало темно — темней прежнего. Опомнился — и лампочка снова засверкала.

Старшина — хрипло:

— Шлюпку!

Кто-то причитающе:

— Уйдет… уйдет рыба…

Кто-то в ответ, шипя:

— Заткнис-с-сь!

Еще кто-то:

— Глубиной уйдет…

— Заткнись!

В борт мягко ткнулась шлюпка.

Старшина — без размышлений:

— Петюнин — давай!

Петюнин по-кошачьи мягко спрыгнул на дно лодки.

Старшина:

— К винту подводи. Багор — держи. Отцепляй.

Петюнин — отрывисто:

— Не… не надо багор. Долго. А шо?

Он прерывисто вздохнул, сдернул свою знаменитую кепчонку, шлепнул ее в днище лодки, потом, балансируя то на одной ноге, то на другой, скинул резиновые сапоги, сорвал с плеч ватную курточку и перевалился за борт. При свете лампочки было видно, как он, по-лягушечьи дрыгая ногами, скользнул среди прыснувших в разные стороны рыб, приблизился к винту, набрал воздуху, взметнул руками и погрузился с головой в черно-зеленую ледяную воду.

Вода в том месте, где нырнул Петюнин, чуть колыхалась. Изредка на поверхность всплывали пузыри.

Было тихо. Только изредка со звоном опадали на палубу с мокрых канатов крупные капли.

Прошла, казалось, целая вечность. Наконец в зеленой лучистой бездне показалась смутная фигура человека, а затем над поверхностью воды — голова. Петюнин шумно отфыркнулся и, лязгая зубами от холода, отрывисто выкрикнул:

— Давай!

Лебедка загремела. Потянулись канаты.

Петюнин, кряхтя, выбрался на палубу. Под ним сразу же расплылась темная лужа.

Но прежде чем убежать в кубрик и переодеться в сухое, он таки не удержался подмигнуть старшине:

— На чаишко с вашей милости… а шо?

Старшина грубовато подтолкнул его и сказал совсем не хмурым голосом:

— Иди, иди… На чаишко… Налей из аптечки. Там, в желтой бутылке…

И вдогонку:

— Да смотри не перепутай! Отвечай потом за тебя!

Из-за сопок поднималось солнце.

Старшина Калмыков стоял на мостике и наблюдал, как на корме рыбаки укладывали мокрый невод. Посреди палубы шевелилась груда серебристой сельди. Вся она не смогла уместиться в трюме.

Звонко и разноголосо хлюпала о борта легкая зыбь. Море было покрыто яркими сверкающими бликами. Утром оно казалось легким и прозрачным.

И старшине почему-то подумалось: какое оно, море, все время разное и какое оно все-таки красивое…

Старшина посмотрел на рыбу, потом, прищурясь, на рябое веселое море, перевел взгляд на перекладину у входа в кубрик. Глянул на свои широкие твердые ладони и невольно усмехнулся:

— А шо?

Кандидатская карточка

И вот он стоит перед ними, а они решают его судьбу. Он только что с работы. На нем ватный неуклюжий костюм, большие валенки, серый шерстяной свитер, воротник которого выглядывает из-под куртки, не застегнутой на верхние пуговицы. Большие кисти рук со следами въевшейся копоти теребят пестрый шарфик. Ушанка и меховые рукавицы валяются на стуле. Как и у всех, кто целый день работает на улице в шапке, волосы его слиплись плотными полосками. Но сам он чисто выбрит.

В комнате накурено и жарко. Днем в ней помещаются начальник нефтеразведки Мальцев, инспектор труда и бухгалтер. Самодельные некрашеные столы заляпаны чернилами. Ножки столов в черных пятнах: о ножки обычно притушиваются папиросы. Посреди комнаты печурка, сделанная из старой железной бочки, в каких перевозят горючее и спирт; в ней медленно тлеют, шипя, сырые дрова.

Сейчас, вечером, в этой конторке собрались коммунисты.

Комната полна народу. Сбоку стола президиума — буровой мастер Калинкин. Он худощав, высок, сухая кожа так туго обтягивает его лицо, что на скулах проступают розовые пятна. Он, парторг, только что доложил собранию сущность вопроса и теперь, нахмурясь, сосредоточенно, словно делает чрезвычайно важное дело, очиняет карандаш лезвием безопасной бритвы. Рядом с ним девушка. У нее мягкое, округлое лицо и строгие темные глаза. Шаль откинута на покатые плечи, словно девушка присела к столу только на одну минутку и сейчас вновь побежит по своим делам. Она диспетчер гаража, гроза водителей и трактористов, все они называют ее в глаза и за глаза не иначе как полным именем — Ольга Макаровна. Она председатель собрания. Перед нею наполненный водою большой стеклянный баллон из-под маринованных томатов. Ольга Макаровна время от времени позвякивает о него карандашом, призывая к порядку.

На улице разгулялся ветер. В маленькие окна перевозного круглого домика, похожего на юрту, то и дело налетают волны сыпучего снега. Извилистая белая линия поперек окна показывает высоту сугроба. Над нею черно. Ночь.

— Ты садись, товарищ Пахарев, — говорит Ольга Макаровна. — Вопросы к товарищу Пахареву по его биографии будут?

Она обращается к трактористу официально и с подчеркнутой вежливостью. Но он, привыкший на работе к ее беспрекословному тону, чувствует сегодня в ее голосе какую-то поддержку. Подобрав шапку с рукавицами, он опускается на стул.

Все пока молчат и невольно прислушиваются. За перегородкой радиорубка. Оттуда доносится жужжание, потрескивание и писк: подошло условное время, и радистка передает в трест сводку о проходке на буровых за сутки.

Прежде чем высказаться, нужно хорошенько обдумать все, нужна раскачка. Председательница это знает. Она не торопит. Наклоняется к сидящему сбоку стола секретарю собрания Мальцеву и тихо о чем-то переговаривается с ним. Калинкин по-прежнему навостривает карандаш.

— Вопрос есть, — говорит кто-то. — Почему кандидатский стаж у Пахарева просрочен?

— У него было взыскание, — отвечает за Пахарева Мальцев. — Это еще когда он состоял на учете в транспортной конторе. Выговор с занесением. За утерю кандидатской карточки.

В комнате возникает движение. Ольга Макаровна бренчит карандашом по баллону.

— Есть предложение заслушать, как это произошло. Товарищ Пахарев, расскажи-ка ты нам свою эпопею…

Тракторист, улыбнувшись шутке, снова встает.

— Проще простого, — говорит он.

Получилось действительно очень просто. В самом начале лета. В то время часть грузов транспортная контора, пользуясь навигацией, переправляла на нефтеразведку катерами, по проливу. Пахарев подвозил на своем тракторе продукты и машины из города к перевалочной базе, откуда их грузили на суда.

В тот роковой день Пахареву надо было попасть к нефтеразведчикам. Оставив трактор на перевалочной базе, он пересел на катер. Отчалили в ночь. Ветер был встречно-баковой. В небе не виднелось ни единой звездочки. Все заволокло тучами. Пахарев перешел от ветра на корму и присел на борт. Катер был перегружен, и можно было, слегка наклонившись, дотянуться рукой до воды. Справа бесформенной громадой еле угадывался во тьме далекий берег.

Судно покачивало. Как всегда ночью в этих краях, было холодно.

Он не помнит точно, как это все произошло. Видимо, очень сильно качнуло волной. Ледяная вода словно обожгла его. Глухо, возле самой его головы, прошумел гребной винт. Вынырнув, он с недоумением увидел, как, покачиваясь, удаляются бортовые огни.

Он крикнул, захлебываясь, а потом ринулся следом, пытаясь догнать судно. Но плыть было невозможно. Руки и ноги были словно в путах. Одежда тянула вниз. Напрягаясь изо всех сил, он умудрился скинуть сначала резиновые сапоги, а потом содрать пиджак.

Катер был совсем далеко. Пахарев выругался и поплыл на огни рыбачьего поселка.

Сапоги утонули. Пиджак на другое утро прибило волной к берегу. Там его подобрали рыбаки.

— Вот и все. А кандидатская карточка была в кармане пиджака.