Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 18)

Бывает иногда такое: пристанет, прилипнет, привяжется к тебе мелодия неотвязно — хоть плачь. Рад бы избавиться от нее, а она настойчиво звенит в голове, и даже не в голове, а где-то в подсознании. Звучит — и не уловить ее, не ухватиться за нее, не выкинуть. Отвлечешься каким-то делом, какое-то время непонятно для себя чувствуешь странное облегчение и вдруг догадаешься, что тебя она наконец-то оставила. Но только понял это — она снова тут как тут.

Так было в тот день. Когда я после пытался вспомнить его по порядку, разобраться в нем и припомнить все встречи того дня — он мне казался одновременно очень коротким и очень длинным. Быть может, это потому, что весь он был в движении — в движении снега и ветра, в движении по этим снежным белым улицам от одного дома к другому, от одного человека к другому, и вот эта непрерывная вереница лиц, имен, должностей, обстановки. Познакомился, поговорил, потолковал о делах — и снова снежная улица, и ноги почти по колена проваливаются в рыхлый снег и скользят, и ветер врывается в легкие так, что трудно передохнуть, и снег залепляет глаза… Пурга продолжалась с такой постоянностью и неотвратимостью, что она уже воспринималась как нечто неизбежное и совершенно обязательное. Ее уже было незаметно. Вот только дышать трудно.

И все время, все время неотступно — эта мелодия, эта скрипка.

Я не буду перечислять всех встреч этого дня. Скажу только об одной в управлении лесокомбината. Управление, как и следовало ожидать, размещалось в новеньком брусчатом двухэтажном доме. Встретил нас в просторной светлой комнате грузный человек с совершенно белыми волосами.

— Вот где настоящий рай, — сказал Лаврентьев с удовольствием, по-хозяйски раздеваясь и вешая пальто на крючок. — Завидки берут, честное слово! Нужно пожить в иностранной конуре, чтобы оценить всю прелесть простого русского дома. — Он взял графин, наполнил водой стакан, залпом выпил. — Хороша водичка!

— С материка выписываем! — шутливо прогудел хозяин.

— Надо будет в первую очередь пробурить такие же колодцы для столовой и для больницы, — сказал Лаврентьев.

— В два счета, — вновь прогудел хозяин. — Но кто возьмет на себя расходы?

— Вы же и возьмете, — ответил Лаврентьев. — Вы у нас богачи. Самая богатая организация.

— И богачи копеечку считают, — возразил хозяин.

Лаврентьев ничего не ответил, только понимающе улыбнулся. Хозяин пожал могучими плечами. На сегодня этот разговор был окончен.

— Вот, знакомьтесь.

Управляющий назвал себя, нажимая на «о»:

— Мефодий Пантелеймонович.

Лаврентьев прошел за стол, место за которым почему-то принято сразу же предлагать партийному начальству, и попросил:

— Мефодий Пантелеймонович, давай-ка свяжемся с Загорским лесоучастком… Там, по всем данным, должны быть наиболее сильные заносы… как-то у них?

— Утром разговаривал. Все нормально.

— Лишний раз не повредит.

Пока телефонистки пробирались к Загорскому лесоучастку, я спросил у Мефодия Пантелеймоновича, где он работал до Сахалина; я уж как-то привык к тому, что здесь, на Южном Сахалине, все люди откуда-то приехали — по вербовке, по путевке, по командировке… Мефодий Пантелеймонович приехал из Карелии.

— Из конца в конец страны великой, — прогудел он.

— Мефодий Пантелеймонович на подъем легок, — сказал Лаврентьев. — Вы не смотрите, что на У-2 его соглашаются брать только без багажа.

Я спросил, какая разница в условиях работы — там, в Карелии, и здесь, на Сахалине.

— Заносы нас режут, — ответил Мефодий Пантелеймонович. — Приходится строить работу в зависимости от погоды. Валка — это еще полбеды, самая главная беда — вывозка. После каждой этакой карусели, — он кивнул на метельное окно, — приходится все силы бросать на расчистку дорог. После этого расставляем людей так, чтобы на погрузке и разгрузке работало вдвое больше обычного. Вывозку увеличим и выправим положение. Тогда кидаем рабочих на валку, трелевку, раскряжевку. Вот так и работаем, мой дорогой. У нас пока кустарщина. Мы еще, покуда нам не забросили технику, вынуждены работать по старинке: лес валим вручную, лучковая пила в почете. Приехали ведь на голое место. Как японцы работали здесь? Очистит вокруг дерева снег, сядет возле него по-турецки и чиркает своей одноручной пилой. Вот думаем сейчас об электропилах, о трелевочных тракторах, механической погрузке и разгрузке.

— Это техника, а методы чем отличаются?

— У них был один метод — хищническая вырубка. У нас другое.

Телефонистки пробились до Загорска. Сначала говорил Мефодий Пантелеймонович, потом Лаврентьев, потом снова Мефодий Пантелеймонович. В Загорске сегодня на делянках не работали, занимались устройством общежитий и подготовкой инструмента.

Поднимаясь из-за стола, Лаврентьев сказал:

— Ну, оставлю вас. Пора. Мефодий Пантелеймонович у нас — мечтатель и энтузиаст. — Лаврентьев говорил, с удовольствием поглядывая на громоздкую фигуру седовласого управляющего. — Так ты, Мефодий Пантелеймонович, займись вплотную артезианским, время не ждет.

За окном незаметно сгустились сумерки.

Натягивая меховое пальто, Лаврентьев говорил, слегка посмеиваясь:

— Пойду займусь кабинетным трудом. Знаю вас, газетчиков. Сидишь в кабинете — сочиняете статью «Плоды кабинетного руководства», ходишь в народе — сочиняете, что не соблюдаем часы приема, что нас на месте не застать. Но это все шутки. Сегодня для вас, как мне кажется, есть еще два интересных дела: семинар агитаторов, где вы можете встретиться и познакомиться со многими нужными вам людьми, и сессия райсовета, где тоже, надеюсь, узнаете немало для себя нужного. Если успеете — побывайте на том и другом. Уж коли приехали в наш город знакомиться с его жизнью, будьте любезны эти несколько дней пожить этой жизнью.

У агитаторов мне побывать не удалось, зато на сессию я попал. В этот раз депутаты обсуждали школьные дела. И говорили не только о том, что в школах холодно, что не хватает парт и столов, что мало завезли учебников и тетрадей с материка, но и о том, как поставлена учебная работа в школах, полностью ли охвачены дети школьного возраста учебой, — словом, все, как и положено.

Поздним вечером, лежа в своей кровати в гостинице и докуривая последнюю папиросу, я долго размышлял, припоминая события этого дня. Как много, оказывается, можно втиснуть в один-единственный день, даже если этот день буранный. За стенками хижины, как и вчера в это же время, бушевала непогодь, так же колыхалась занавеска на окне, так же в последний раз зашел администратор пошуровать в печке и сказать свое «добру вечера» с поклоном и непонятной улыбкой.

Инспектор облсельхозотдела давно спал, тяжело дыша и похрапывая. Рыжие его усы забавно пошевеливались. Шахтер мрачно ходил по комнате из угла в угол, курил папиросу за папиросой, о чем-то тяжело размышляя, и время от времени прислушивался, не стихает ли на улице.

Я тоже размышлял.

Город, где нет аборигенов. Город, где нет старожилов. Город, в котором никто не может сказать: «Я здесь родился». Со всех сторон, со всех концов страны, не знакомые друг с другом, не знающие, кто на что способен, не уверенные в твердой поддержке дружеской руки давнего знакомого, — как начинать им новую жизнь на новом месте? На особенном месте. Не «зона пустыни», конечно, но все-таки близко к тому. И дело даже не только в том, что трудно с бытом, быт — дело поправимое, пройдет полгода, год или два, все войдет в нормальное русло. Гораздо сложнее моральная сторона дела: начинать строительство города не «с колышка», а с создания общества. Одних сюда послали и направили, а другие-то ведь сюда, грубо говоря, сбежали. Сбежали от плохой жизни: или от сварливых жен, или от служебных неприятностей, или от закона… Как их всех понять, как в них во всех разобраться, как их сколотить всех вместе в единое понятие «город»? И я, честно говоря, не особенно завидовал Лаврентьеву и Мефодию Пантелеймоновичу и понял, наконец, что не ради моей высокой персоны Лаврентьев сегодня еще раз прошелся по городу.

Не так он прост, Лаврентьев.

А люди эти? И вновь перед глазами моими прошли и столяр-стахановец, и продавщица из книжного магазина, и прораб с хитроватыми глазками… десятки людей. Как у них пойдет дальше жизнь и работа?

И мне захотелось, очень сильно захотелось узнать об этом. Но когда корреспонденту доведется вновь встретиться с ними? Может быть, через месяц, может, через полгода, а может, никогда? И я дал себе слово обязательно побывать в этом городке хотя бы еще разок. Разве это неосуществимо?

Приехать необходимо. Обязан. Непременно.

И, уже засыпая, я снова услышал тихое перешептывание скрипичных струн. Не ту навязчивую мелодию, что преследовала меня весь день, а самую настоящую скрипку, которая тихонько, вполголоса пела где-то здесь, совсем недалеко, стоит только протянуть руку и дотронуться до нее. Но она была неуловима, она ускользнула, как та птица, которая вспорхнула и трепещет крыльями. Но сегодня птица пела печальное, словно тосковала она о чем-то далеком, о чем-то очень нежном — о любви ли, о родине ли…

Проснулся я от тишины. Открыл глаза и тотчас зажмурил; в окно били ослепительные солнечные лучи, а на дворе действительно стояла тишина.

Поставив на табуретку чемодан, шахтер укладывал в него свои пожитки. Я вскочил с кровати и, ежась от холода, торопливо принялся одеваться.