Владимир Черненко – Спасибо, друг! (страница 16)

— Когда вы рассчитываете отправиться в обратный путь?

— Мне надо проехать по леспромхозам… это займет с неделю. Двадцать второго я обязан быть в редакции.

— Неделю… да плюс неизвестное количество дней, которые продержит вас в городе эта заваруха.

Он кивнул на метельное окно, встал и решительно застегнул пальто на все пуговицы.

— Хорошо. Договорились. Идемте. Статья статьей, а в нашу жизнь вам надо самому окунуться поглубже. Вы, как я понял, еще новичок в наших краях?

— Без году неделя. А как это видно?

— По одежде. На вас ничего мехового.

На лестнице он сказал:

— Главная наша задача — хлеб.

— Подготовка к посевной?

— Хлеб, — пояснил он. — Печеный хлеб.

Внизу, в маленьком темном вестибюле, мы распустили наушники своих шапок. Улыбаясь своим мыслям, Лаврентьев говорил:

— Я ведь тоже на Сахалине недавно, всего четыре месяца. До того работал на Кубани, в одном из сельских райкомов. Там у нас тоже была проблема хлеба: посевная, уборочная, хлебозаготовки, повышение урожайности, минеральные удобрения, севооборот. И так далее. Этим жил район: хлеб, хлеб, хлеб… Здесь — тоже хлеб. Но хлеб — печеный. Нам от японцев на весь город осталась только одна пекаренка… собственно, не пекарня, а кустарная кондитерская одного лавочника. Ну, а мы, как известно, не привыкли довольствоваться только рыбой, водорослями и прочими дарами моря да рисом с гаоляном. Нам нужен хлеб. Следовательно, нужен хлебозавод, тем более что население города с каждым днем прибывает.

Он отодвинул дверцу, и нас сразу подхватил ветер. Пригнувшись и защищаясь от ветра, он крикнул:

— Держитесь за мной!

Прикрывая рукавицей глаза, я двинулся следом за ним. Я куда-то проваливался, ноги скользили и разъезжались, но я старался не упустить из виду спину Лаврентьева. Вокруг так крутило и вертело, что потерялось ощущение собственного движения. Мимо нас проплывали бесформенные и едва различимые контуры домов, навстречу нам попадались такие же, как и мы, сгорбленные фигуры. Мы натыкались на них, они натыкались на нас и, весело обменявшись извинениями, снова погружались в снежное мешево.

Все это походило на игру с разбушевавшимся ветром — нелегкую, трудную, досадную, но все-таки игру. И все время, пока мы шли, меня почему-то не оставляла в покое мелодия, слышанная вчера вечером: снег, взбаламученный, взвихренный и метущийся снег, а навстречу снегу, сквозь снег — поющие птицы с распластанными трепещущими крыльями…

Лаврентьев обернулся:

— Зайдемте! — И нырнул в какую-то дверь.

Стоя в тамбуре между двумя дверьми, мы отдышались. Было тепло. Чувствовалось, как по лицу побежали противные ручейки. Я снял варежки и ладонями вытер мокрые брови и лицо. Лаврентьев сделал то же самое. После этого мы взглянули друг на друга и весело расхохотались.

— Дает?

— Дает! Ведь как зарядит, как зарядит! Зги не видно!

Он, улыбаясь и пожимая плечами, словно метель возникла с его, Лаврентьева, ведома и согласия, но получилась сильнее, чем он предполагал, повторил:

— Вот поди ж ты! И откуда что берется!..

И отодвинул следующую дверь. Мы оказались в книжном магазине. Собственно, магазином эту комнатушку назвать можно было лишь из вежливости. Но тем не менее вдоль всей стены от пола и до потолка высились сосновые некрашеные новенькие стеллажи, на которых тут и там семейками стояли и лежали томики в разноцветных обложках. Возле прилавка стояли три или четыре покупателя и листали книги.

Сейчас, в теплом помещении, мокрая меховая подкладка наушников шапки сразу стала противно щекотать щеки.

— Ну, как, Сима, получили, вижу, новинки? — спросил Лаврентьев у продавщицы.

— Получили немного, Иван Николаевич, — ответила молоденькая продавщица. — С самого утра начали, Иван Николаевич, и вот так до сего времени. Шолохов разошелся (она для чего-то отложила на счетах несколько костяшек), «Молодая гвардия» разошлась, еще спрашивают (она вновь отложила на счетах), Горького с руками рвут… Думаем резерв распаковать… или как, Иван Николаевич?

— Политическую берут?

— Как без политической агитаторам! Они здесь сегодня со всего района! Только то и осталось, что товарищу Бондаренко предназначено. Как с ним быть, Иван Николаевич, я книготорговец молодой, я не знаю, как там… Деньги не перечислил, сам не показывается, не получает и не получает, что ты с ним будешь делать! Может, и эти книги пустить в свободную продажу? Спрашивают…

— Как же, Сима, — вполне серьезно ответил Лаврентьев, — ведь это же для парткабинета. Наверно, какая-нибудь путаница у Бондаренки вышла с этим перечислением — знаешь ведь, какой он финансист? — вот он и боится показаться пред твои грозные очи.

Продавщица взмахнула рукой и, смеясь, воскликнула:

— Так он и напугался!

— А в самом деле, товарищ Лаврентьев, — сказал один из покупателей, — может, и впрямь распаковать резерв?

— В пути еще одна машина с книгами, — уклончиво ответил Лаврентьев. — Вы с Симой договаривайтесь.

— Иван Николаевич, — сказала Сима, — как же наконец устроится дело с этажерками?

— А в самом деле, товарищ Лаврентьев, — вмешался тот же покупатель, — как быть с этажерками?

— Все время спрашивают, — продолжала Сима. — И почему-то именно у нас!

— А где же еще спрашивать, как не в книжном магазине? — рассмеялся Лаврентьев. — Ведь это так естественно! Будут, Сима. Так и отвечай, что будут. Наладим выпуск и этажерок, и письменных столов. Самураи, видно, не имели и не читали книг, а пролетариату, верно, было не до того. Во всем городе полтора десятка этажерок, что находились в состоятельных домах, — это я вам серьезно говорю. Но сейчас, Сима, для нас важнее выпускать столы кухонные и обеденные, ведь не можем же мы столоваться на японский манер, сидя на корточках?

— И — табуретки, — вставил все тот же покупатель.

— И табуретки, — согласился Лаврентьев.

На улице он, полуотвернувшись от ветра, с горечью проговорил:

— Зона пустыни, — И обвел вокруг рукой. — Пятьдесят лет здесь не было ни одной книги на русском языке. Пятьдесят лет. Нам приходится начинать все от нуля, будто в выжженной зоне!

Здание, куда мы затем вошли, было просторное, высокое, с застекленным потолком. Железные балки в вышине были покрыты сизым инеем. На балках сидели, нахохлившись, воробьи, которых загнала сюда непогода. Один из углов помещения занимала большая кирпичная кладка, возле нее двигались десятка два рабочих. Одни из них подтаскивали кирпич, другие размешивали глину в широких деревянных ящиках, третьи занимались кладкой. Посреди помещения топилась, отчаянно дымя, печка, сделанная из большой железной бочки.

Это и было строительство хлебозавода.

К нам подошел прораб в измазанной глиной и кирпичной пылью телогрейке. Это был невысокий, очень подвижной старичок с явно хитрыми глазками, глубоко спрятанными под косматыми нависшими бровями. Ему не стоялось на месте, он все будто порывался уйти от нас, вернуться туда, к кладке, к своим неотложным делам. Или он просто хитрил?

Я думал, что Лаврентьев первым делом спросит общепринятое «Как дела?», но он спросил хотя и это же, однако иными словами:

— Сколько сегодня не вышло на работу, Филипп Степанович?

Старик, как мне показалось, с некоторым удивлением и легкой обидой переспросил:

— Это у нас-то, Иван Николаевич?

— Разумеется, у вас.

— Мы и не при таких условиях кладку давали, Иван Николаевич, — вдруг с достоинством и совсем без суетни ответил старик. — Бывало всяко. Что в Магадане, что в Охе…

— Раствор не перемерзает, Филипп Степанович?

— Для нас такой градус не опасен. Вот, бывало, в Магадане… Да ни в жизнь не допустим. Метет оно, конечно, вполне нравственно, а градус — на должной высоте… тепло то есть.

Лаврентьев прошел к печникам, поглядел на их слаженную работу, спросил прораба:

— Показатели опять не вывешиваете? Где партгрупорг ваш?

— Готовим, готовим, Иван Николаевич, будь спокоен. А парторг наш в управление пошел для утряски вопросов. Какая же работа без вопросов? А показатели от нас никуда не уйдут, была бы кладка вовремя сделана. А что касается процентов, мы их в голове держим, каждый то есть.

— Смотри, Филипп Степанович, — улыбаясь, пригрозил Лаврентьев. — Припомню я тебе эти проценты, припомню доску показателей.

— Оно, конечно, так, Иван Николаевич, — охотно согласился прораб. — Ваше дело такое… Ты бы там, Иван Николаевич, шуганул снабженцев.

— А чем ваши деятели занимаются?

— Это верно.

Затем они заговорили о том, что штукатуров пора перебрасывать сюда с другого объекта. «Хотя бы частично», — добавил прораб. А потом — приниматься за установку деревянных конструкций.

— Думают они нам сдавать стойки конвейеров? — спросил прораб, вкладывая в словечко «они» и иронию, и тревогу, и сомнение в умственных способностях тех людей, которые делают эти самые стойки.

Лаврентьев заверил, что «думают». Прораб выразил определенную уверенность в том, что кое-кого из «них» необходимо «прошерстить». Лаврентьев согласился, что «прошерстить» никогда не вредно, было бы за что. Прораб снова выразил уверенность, что «за что» всегда можно найти, была бы охота и необходимость.

— Дипломат ты! — рассмеялся Лаврентьев. — И вдобавок иезуит.