Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 7)

Графиня не мигая смотрела на него расширенными глазами с пляшущими искрами, и Орловский, не избалованный женщинами на советской службе и подпольной работе, взволновался. Как всегда, при рождающемся увлечении дамой он раскаянно думал о своей невесте в Гельсингфорсе Лизе Тухановой, красавице, дочке фрейлины Ее Величества убиенной Государыни Александры Федоровны, но ведь с барышней не видались уже полтора года.

— Благодарю вас, гражданка Бенкендорф, — кивнул Орловский Муре и сделал знак вошедшей стенографистке усаживаться, начинать запись, снова обратившись к свидетельнице: — Так что же вы видели?

Мура вздохнула и заговорила со своим акцентом:

— Я шла по двору дома, около которого все случилось, возвращаясь от знакомых в полдень. И когда выходила через арку на улицу, сначала услыхала свист, стук и завывания. Выглянула из-за угла и вижу, что на тротуаре сидят трое в дезабилье: двое мужчин в исподнем, а дама в совершенном неглиже. А перед ними по мостовой скачут несколько пребольших фигур в белых одеяниях. Как вдруг от них отскакивает высокая девушка, полностью затянутая в белое! Она, взлетая и опускаясь, приближается к жертвам. Приседает сначала около женщины, берет ту за голову и начинает ее вертеть, пока дама не теряет сознание.

— Как это «вертеть»? Нельзя ли поточнее?

— Из стороны в сторону, будто откручивая. Потом девица начала делать то же самое с мужчинами.

— И те не сопротивлялись? — спросил Орловский. Графиня еще шире распахнула манто, отодвинув на круглое колено муфту, пальцами в кольцах оттянула жабо на шее. Видимо, из-за духоты или подступившей тошноты ответила тихим голосом:

— Этого не знаю, мне стало плохо, и больше я ничего не успела увидеть.

Орловский поднялся, налил из графина воды в стакан, поставил его перед Мурой.

— Выпейте, ежели угодно.

— Ах, перемогусь, — промолвила она. — Что вам еще интересно?

— «Интересно» — не совсем удачное слово при моих служебных обязанностях, простате. Вы упомянули, что налетчики постоянно подскакивали, а девушка даже взлетала…

— Ну, не в полном смысле, она лишь высоко подпрыгивала, и так вели себя все эта попрыгунчики.

— Отчего же был стук?

Лицо графини возвращалось в «надменность» Прекрасной Дамы.

— Этого точно не могу объяснить, но свистели и выли попрыгунчики.

Очень не хотелось Орловскому расставаться с такой свидетельницей. Но Мура, несмотря на то что, очевидно, доблестно крепилась, должна была чувствовать себя сквернейше после пережитого и нуждалась в отдыхе.

— Весьма благодарен вам за помощь, — искренне произнес следователь. — Не будете ли вы в претензии, ежели я снова осмелюсь обратиться к вам за разъяснениями или для опознания, коли мы задержим кого-то из попрыгунчиков?

— Пожалуйста, Бронислав, без церемоний, — дружески сказала графиня, поднимаясь со стула, и продиктовала стенографистке номер своего телефона. А меня, ежели снова увидимся, называйте, ради Бога, не «гражданкой», а хотя бы Марией, коль не хотите Мурой, — добавила она на прощание, вглядываясь в него своими странными глазами.

Вечером Орловский встречался в кабаре «Версаль» со своим агентом Борисом Михайловичем Ревским, стяжавшим громкую известность по интригам и сыску еще в Империи на придворном уровне. Бойкий журналист, секретный агент полиции, он был ближайшим сподвижником недавно расстрелянных министра внутренних дел Хвостова и начальника Департамента полиции Белецкого, из этих кругов его когда-то пытались привлечь для убийства Григория Распутина. При советской власти дамский волокита и кокаинист Ревский после немилосердной обработки в застенках ЧеКи стал ее секретным сотрудником, но дворянин не изменил Империи и уже двойным агентом помогал белой Орге Орловского, которого знал под его комиссарским прозванием.

«Версаль» — привычное место встреч резидента со своей агентурой — располагался между Фонтанкой и Литейным проспектом в подвале одноименного синематографа, давно не показывающего картин из-за нехватки городского электричества. Орловский занял в нем свой обычный кабинет, удобный в случае опасности близким выходом через кухню на улицу.

В ожидании Ревского он расположился на диванчике, обитым штофом малинового цвета с выделкой «старого золота», и приказал подать пива обслуживавшему кабинет давнему знакомцу, пожилому официанту Яше.

Когда тот принес поднос с бутылкой и высоким стаканом, Орловский спросил:

— А что, Яков, не слыхивал ли ты чего новенького о попрыгунчиках?

— Как же-с, — пониже поклонился половой, польщенный деловым вопросом «человека № 2» в петроградской юстиции после комиссара Крестинского из грозного что при Царе, что при Советах доме на Фонтанке, 16, — сказывают, на Малой Охте сегодня перед обедом нашли двух мамзелей в одних панталонах да господина лишь в пенсне.

— Не совсем точно. Женщина одна, мужчин двое. Более интересно, что среди налетчиков объявилась какая-то девица.

Морщинистое Яшино лицо глубокомысленно исказилось.

— Именно так-с, Бронислав Иваныч! Теперь сомнениев не осталось: полевики да полудница действуют-с.

— Кто, кто?

— Как же-с, господин товарищ комиссар, неужто не знаете? Сразу видать, что произрастали не в деревне. Полевые демоны эти, полевики-то — огромадные мужики, белые-белые, по полям в полдень резвятся, бегают, дуют, свищут, пылят, чтобы, значит, скрыть-с свое присутствие. Бывает-с среди них и навроде домового — межевик, этот вроде беловолосого старичка, борода из колосьев… А полудница-то девка оченно красивая, тоже выступает только в белых одежах. Ходит она в жатву по полосам ржи, а кто в самый полдень работает, берет тех за голову и начинает-с вертеть, пока не завертит.

Орловский, склонив голову к плечу, слушая как сказку, уточнил:

— Почему же полевики людей мучают?

— Кто же-с знает? Живут в хлебных полях, пажитях, бьют жнецов солнечными ударами. Моя бабушка новгородская так-то рассказывала: «Шла я мимо стога. Вдруг «он» и выскочил, что длинный белый пупырь, и кричит: «Дорожиха, скажи кутихе, что сгорожихонька померла». Прибежала я домой — ни жива ни мертва, залезла на полати да и говорю деду: «Ондрей, что я такое слышала?» Только я проговорила ему, как в подызбице чтой-то застонало: «Ой, сгорожихонька, ой, сторожихонька». Потом вышло чтой-то белое, словно человек, бросило новину полотна и вон пошло: двери из избы сами ему отворилися. А оно все воет: «Ой, сто-рожихонька». Мы изомлели: сидим с хозяином словно к смерти приговоренные. Так и ушло».

— Почему же любители солнца, хлебной нивы полевики в студеную голодную зиму объявились в Петрограде? — стряхивая ужасное очарование рассказа, спросил Орловский.

Яша пожал вислыми плечами в алой косоворотке, взмахнув «салфетом», мастерски лежавшим у него на левом плече.

— Кто же-с знает? А только думаю, что и черти ноне с ума посходили. Что же-с и им-то остается? Мать-Сыра-Земля хлебушка родить не хочет-с, потому как не зерном, а кровушкой ее поля залили-за-сеяли и упокойников заместо снопов жнут. Полевикам, полудницам тама уж поживы нету-с. Вот и пришли они отомстить-с городским, городу, откуда смута пошла, в самые морозы, чтобы хоть к новому лету мы об-разумилися, сударь.

В кабинет вошел синеглазый красавчик Ревский, делавший маникюр на холеных пальцах, запястье левой кисти украшал золотой браслет. Хорошо знавший его биографию Орловский из-за этих примет и склонности к кокаину сначала все же не вполне серьезно относился к опытнейшему агенту. Однако после того как весной Ревский сыграл ключевую роль в поимке Гаврилы и «снял» резидента прямо с револьверной мушки главаря банды, Орловский старался именовать помощника по имени и отчеству.

Ревский, привыкший не брать ни копейки у резидента за разведочные услуги, предпочитал и не угощаться за его счет, а по-барски щегольнуть хлебосольством. Он стал заказывать Яше ужин на двоих. Орловский, старавшийся соблюдать церковные каноны, из-за Рождественского поста попросил не скоромные блюда.

Когда «трактирный монах» ушел, он рассказал агенту новости о попрыгунчиках, передав Яшин рассказ о полевиках.

Борис Михайлович тряхнул светлой шевелюрой, иронически прищурив дерзкие глаза:

— Да, да, Бронислав Иванович, сплошные полевики и полудницы! Белейшие беляки, прямо белая гвардия налетчиков и карманников. А о Покатигорошке вдобавок не желаете ли? Это уже квинтэссенция монархизма… Назван сей удалец так, потому что родился от горошины, как плод от семени. Матушка его царица пошла по воду, зачерпнула ведром из низехонького колодезя, как катится по дороге горошинка и прямо в ведро. Взяла царица горошинку и проглотила, и вот разбухло у нее во чреве зерно, сделалась она беременной и родила сына. Еще дитятею Покатигорошек узнал, что сестру унес змей, а старших братьев побил насмерть. Велел он кузнецам сковать себе семипудовую булаву, с которой вышел против змея. Вбивает Покатигорошек его на серебряном току для молотьбы по самую шею и сносит чудищу голову…

Орловский мечтательно продолжил:

— Славен царевич Покатигорошек, а чудище, конечно, кумачово и стоглаво… Я провел детство и молодость в Варшавской губернии, потом служил там и помню, что малороссы говорили: «За царя Гороша як було людей троша», — то есть: «До царя Гороха, когда людей было еще немного». На западе России часто выражаются: «До царя Гороха», — значит в седой древности.