Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 6)
Страшное напряжение офицеров, тесно сбившихся рядами у стен зала и по обе стороны высоких балюстрад отходивших от середины стен, выплеснулось — кто-то судорожно всхлипнул. Многие заплакали. Государь оборачивался к ним, стараясь улыбнуться, но и в его глазах стояли слезы. Бойцами Георгиевского батальона орденоносцев в основном были люди не однажды раненные, двое из них упали без сознания. На другом конце рухнул солдат-конвоец… Поручик Орловский плакал, впервые в жизни не стесняясь своих слез.
В дверь кабинета забарабанили, она приоткрылась. В проем сунул голову и затараторил, сияя глазами, веснушчатый паренек:
— Я — Вася Блюдцев из утро. Товарищ председатель комиссии, спымали свидетельницу на «живых трупов»! Мне сказали, что все новости по энтому делу надо докладать прежде всего вам.
Орловский оправил гимнастерку под ремнем, сел за стол.
— Пригласите, пожалуйста.
Парень пошире распахнул дверь и в кабинет шагнула женщина словно из «Стихов о Прекрасной Даме» Блока. Столь трагичен был излом ее губ и бровей, высокомерны чувственно расширенные глаза, что Орловскому сразу пришло на память:
Она стройна и высока, Всегда надменна и сурова, Я каждый день издалека Следил за ней, на все готовый…
И я, невидимый для всех, Следил мужчины профиль грубый, Ее сребристо-черный мех И что-то шепчущие губы.
Именно черно-бурой лисой было отде ано ее манто, и неуловимо-пятнистыми казались глаза дамы, словно с искрами.
Сотрудник утро доложил:
— Так что, товарищ председатель, задержали гражданку около места преступления на Малой Охте. Тама трое голых мертвяков на тротуаре валялось: бабешка и двое мужеского пола, — а эта мамзель в обмороке недалече в подворотне была, и одетая. Откачали ее, она подтвердила про «живых упокойничков».
— Почему вы говорите, что эта дама «поймана», «задержана»?
Паренек подсморкнул носом.
Да не хотела с нами идтить, как следовает показания давать. Ну и доставили силком.
Орловский кивнул ему.
— Можете быть свободны.
Тот вышел. Комиссар указал женщине на стул перед столом и осведомился:
Вы действительно не желаете подробнее рассказать о случившемся?
Дама царственно взмахнула пологом ресниц, роскошным жестом приподняла манто, держа в другой руке соболью муфту, и опустилась на стул. Проговорила низким звучным голосом с сильным иностранным акцентом:
— Вам расскажу, но не этому же мальчишке. Я — Мура Бенкендорф.
Орловский с трудом удержал официальное выражение на лице. Он заочно знал эту скандальнейше известную красавицу, но впервые видел даму, сведшую с ума главу «заговора послов» — раскрасавца, джентльмена из джентльменов Брюса Локкарта. Сентябрьским арестом в Москве любовницы Локкарта Муры (вообще-то — графини Марии Ипполитовны Бенкендорф) вместе с другими участниками «заговора» и начался его разгром. Впервые задержанный вместе с нею и сначала отпущенный британский дипломат следующие несколько дней потратил не на свое спасение, а на вызволение Муры. Локкарт обращался к голландскому послу, американскому генеральному консулу, к заместителю Наркоминдела Карахану и наконец отправился по этому поводу на Лубянку к товарищу Петерсу.
Правая рука Дзержинского Яков Христофорович Петерс радостно приветствовал англичанина:
— Вы меня спасли от новых хлопот. Мои сотрудники вас ищут, у них теперь есть ордер на ваш арест. Все ваши английские и французские друзья уже под стражей.
Локкарту, заключенному после этого в кремлевскую квартиру, лишь там и удалось вновь увидеться с возлюбленной. Освобожденную из тюрьмы Муру привел к нему сам Петерс, и она посещала арестанта Локкарта в течение ближайшего месяца. Высланного потом на родину главу «заговора джентльменов» графиня Бенкендорф провожала на вокзале.
То, что Брюс Локкарт говорил о Муре вслух, потом осталось в его дневнике: «Она была аристократкой. Она могла бы быть и коммунисткой. Она никогда бы не могла быть мещанкой… Я видел в ней женщину большого очарования, чей разговор мог озарить мой день…» Из распахнувшихся бортов шубы графини выглянул белый ажурный пуховой платок и часть гибкой шеи в стойке черных кружев. Прелестнейшее лицо Муры с широко расставленными глазами под краем соболиной шапочки никак не дышало растерянностью дамы, недавно оказавшейся без чувств. Оно было уверенно, сочные пурпурные губы, видимо, только что, в коридоре, были освежены помадой. Орловский по-прежнему держал маску служебной приветливости, внутренне напрягаясь и быстро вспоминая все, что о ней знал.
Мура была «дважды» графиня, она родилась в семье графов Закревских и происходила по прямой линии от Петра Первого. В 1742 году у дочери Петра Великого Государыни Елизаветы Петровны от ее морганатического брака с вельможей Алексеем Разумовским родился сын, положивший начало роду графов Закревских.
Графиня Мария Закревская, из-за кошачьей грации переименованная друзьями в Муру, являлась правнучкой приятельницы Пушкина Аграфены Закревской. Ее прабабушка была супругой графа А. А. Закревского, занимавшего при Государе Николае Первом посты генерал-губернатора Москвы, Финляндии, министра внутренних дел Империи. О ней Пушкин писал Вяземскому: «Я пустился в свет, потому что бесприютен. Если бы не твоя медная Венера, то я бы с тоски умер. Но она утешительно смешна и мила. Я ей пишу стихи. А она произвела меня в свои сводники…»
Прабабушку Муры поэт называл также «Клеопатрою Невы» и посвятил ей стихотворение «Портрет»:
Стихи превосходно подходили и к образу Муры, которая после окончания Смольного института благородных девиц оказалась в Лондоне, где ее старший брат служил в русском посольстве. Там она познакомилась с другим дипломатом, родственником российского посла Бенкендорфа графом Иваном Александровичем Бенкендорфом, и в 1911 году вышла за него замуж.
Через год графиня Бенкендорф переехала с мужем в Берлин, где он продолжил карьеру секретарем посольства. Ее красоту отличили однажды на придворном балу в Потсдамском дворце — двадцатилетняя Мария была представлена Кайзеру Вильгельму, который протанцевал с ней дважды.
Когда началась первая мировая война, Германию Бенкендорфам пришлось покинуть. У них был годовалый сын, семья стала жить в Петербурге, а Мура — со своим иностранным акцентом кокетничать в его великосветских салонах.
У графа родовые земли располагались в Эстляндии, 1917 год застал Бенкендорфов уже с двумя детьми (у них родилась дочь) в имении под Ревелем. Осенью Мура отъехала в Петроград, а под Рождество в Эстляндии голытьба из соседней Бенкендорфам деревни дрекольем убила Ивана Александровича и сожгла его дом.
Дети Муры с гувернанткой укрылись у знакомых в Ревеле, куда поезда из России перестали ходить еще в октябре. А графиню зимой в начале 1918 года выгнали из ее петроградской квартиры, чтобы разместить там Комитет бедноты. У нее не было драгоценностей, денег, как и родственников рядом: сестры Муры вместе с родителями находились на российском юге, брат — за границей.
Положение сложилось такое, что мужчины из прежнего приличного общества, бывало, стрелялись, а женщины готовы были идти на панель. Но поселившаяся в жалкой комнатке Мура, зная кое-кого из господ британского посольства, пол-января как на службу приходила туда, на Дворцовую набережную, 4, после приемных часов поболтать, посидеть за чашкой чая. И, наконец, тридцатилетний Локкарт, бывший вице-консулом Великобритании с 1912 по 1917 год в Москве, полюбивший там катание на коньках на Патриарших прудах, спектакли Художественного театра, ночные рестораны с цыганами, обратил на нее внимание.
Об этом дипломат так записал в дневнике: «Сегодня я в первый раз увидел Муру…Она зашла в посольство. Она старая знакомая Хилла и Герати, и частая гостья в нашей квартире. Ей 26лет…Руссейшая из русских, к мелочам жизни она относится с пренебрежением и со стойкостью, которая есть доказательство полного отсутствия всякого страха…»
Все, что касалось истории обманутых джентльменов, являлось для Орловского дамокловым мечом. Напрямую с Локкартом он не был связан, но сотрудничал с разведчиком его окружения Сиднеем Рейли, работавшим в России с весны 1918 года под кодовым именем СТ1.
«Кто теперь знает, не рассекретил ли меня Сидней перед главой здешних британцев? — думал Орловский. — И не проболтался ли в таком случае Локкарт о лжекомиссаре своей Муре? Вольно или невольно намекнула она в этом отношении, назвавшись Мурой передо мной как перед человеком ее круга? — неслось у резидента в голове. — Или просто была уверена, что председатель Центральной следственной комиссии СКСО должен слыхать о ней, оскандалившейся по столь громкому делу?»
Как бы то ни было, Орловский постарался придать глазам наиболее отстраненное выражение, проговорив:
— Очень признателен за вашу готовность помочь следствию. Я, как вам уже должны были сообщить, председатель Центральной уголовно-следственной комиссии Комиссариата юстиции, зовут Брониславом Ивановичем Орлинским.
— Какой же вы Иванович, Бронислав? — печальный изгиб губ и бровей дамы изменился на капризный. — Вам пока можно без отчества.