Владимир Черкасов-Георгиевский – Орловский и ВЧК (страница 5)

Новое шумное дело было такого градуса. С первыми морозами, как только зажиточные «недобитые» петроградцы стали появляться на улицах в шубах, ротондах, салопах и других меховых изделиях, в заневских районах Большой и Малой Охты их начали раздевать, грабить дочиста и доводить до смерти существа, которых называли «живые трупы», «попрыгунчики», «живые покойники». Вырастали они и впрямь будто из-под земли, из могил, потому что впервые стали нападать около Большеохтинского кладбища и были, вроде, в белых саванах. Доподлинно рассказать о внешнем виде и ухватках этой братии никто не мог, так как десятки ее раздетых жертв находили мертвыми обычно ближе к обеду и по разным глухим углам города.

Ни одного очевидца происшествий не обнаружил уголовный розыск при Комиссариате юстиции, но по Петрограду полз устойчивый слух:

— Четверо тех аль пятеро действует во всем белом-белом, высочайшего роста, руками машут, палками стучат, завывают глухими голосищами…

Почему трупы: и «живые», и окоченевшие, — объявлялись перед обедом, а не наутро, после ночи, когда злодействовать сподручнее? Непонятным было, и отчего именно погибли ограбленные — отсутствовали следы насильственных действий, раны на телах. Скорее всего, они, оставшиеся почти без одежды, умерли от переохлаждения, но с какой стати не пытались добраться до ближайшего дома и согреться? Вряд ли душегубы нарочно удерживали на лютом холоде попавшихся, признаков этого: ссадин, сдавливания, связывания, — не наблюдалось. Но что-то словно завораживало потерпевших, пригвождало к месту, пока они не замораживались. На бескровных лицах застыл ужас, а скрюченные конечности как бы говорили о том, что пострадавшие из последних сил пытались ему не поддаться, оттолкнуть кошмар.

Среди жертв были люди разного возраста, звания, пола, физического развития, и странным выглядело, что все без исключения оказывались не в состоянии оторваться с места, где их раздели и загипнотизировали. В конце концов, руководство города серьезно забеспокоилось, так как район Большой Охты лежал напротив Смольного монастыря и самого Пет-росовета прямо через Неву и Большеохтинский мост, а среди умерщвленных в этих краях стали попадаться товарищи, занимавшие ответственные посты.

Думая об этом на следующее утро после визита де Экьюпаре, Орловский уже в привычной шинели и папахе вошел через главный подъезд в бывшее здание Департамента полиции на набережной Фонтанки, 16. Председателем 6-й комиссии Бронислав Иванович располагался в доме бывшего Министерства внутренних дел неподалеку на Екатерининской улице. Теперь — как начальник Центральной уголовно-следственной комиссии при Наркомюсте СКСО — обзавелся кабинетом в этих изящных стенах, при Государе больше напоминавших частное владение, нежели учреждение.

Внутри сего здания строгого классицизма при Царе была белая мебель с позолотой, а на лестнице, выложенной мрамором, стояли кадки с деревцами и кустарниками, доставленными из экзотических стран. В их ветвях в клетках, скрытых в зелени, щелкали канарейки.

Давно здесь не стало ни растений, ни птиц. Орловский, поднимаясь по затоптанной центральной лестнице, с привычным раздражением смотрел на изуродованную стену рядом, где святыней когда-то покоилась мраморная плита с высеченными фамилиями жандармов, погибших за Веру, Царя и Отечество. Разгромили и картинную здешнюю галерею с едва ли не лучшей коллекцией живописи в России, включавшей портреты всех русских Императоров, написанных выдающимися мастерами.

Зато на втором этаже многое осталось незыблемым в огромном зале с «книгой живота» — грандиозной картотекой. Орловский, создатель личной объемнейшей Картотеки на политических преступников, подозреваемых в шпионаже лиц, большевистских разведчиков и пропагандистов за рубежом, постоянно пополняемой Оргой, со страстью знатока всегда любовался на это великолепное детище господ полицейских.

Тут на Фонтанке числились все, когда-то в чем-то незаконно обратившие на себя внимание. Все, вплоть до скандалистов в ресторациях, завсегдатаев домов терпимости, болтунов на антиправительственные темы, до случайных авторов газетных заметок и потерявших паспорт, не говоря уж о всех «мастях» уголовников и революционеров. Когда-то за несколько минут можно было получить из картотеки Департамента нужные сведения на сером листе бумаги. Для этого при Государе ежедневно сюда стекались сообщения с раскидистого древа полиции и от лиц, неприметно служивших ей за страх и за совесть.

Кабинет Орловского был на третьем этаже, где и раньше помещался сыск. Он как владение председателя Центральной следственной комиссии соседствовал с существовавшим при ней Центральным бюро уголовного розыска. На четвертом же этаже когда-то восседали самые светлые головы Департамента, разрабатывавшие за счет мощной картотеки и отборных сотрудников, агентов хитроумные акции против врагов Империи, там находился архив с наисекретнейшими документами на провокаторов. В тот терем, куда взлетал бесшумный лифт, неслышимый даже в нескольких шагах, мог заглянуть далеко не каждый.

«Однако, — усмехался Орловский, снимая шинель у себя в кабинете, — все это в Петрограде исчезло тоже почти без шума. И на четвертый этаж из-за разбитого лифта теперь поднимаются на своих двоих совершенно затрапезные товарищи, и с не меньшим талантом придумывают операции против бывших здешних сотрудников».

Резидент мог бы подытожить, что ежели б не его нынешняя деятельность и работа других подпольщиков, то можно было сказать: Империю канарейками прочирикали и за полушку отдали вслед за Верой и Царем. Зачем же тогда и оставшееся «третьестепенное» Отечество? Но господин Орловский был не в состоянии и в шутливом размышлении допустить такой крамолы. Уже этим он словно изменял присяге, данной им умученному Государю, помазаннику Божию, который, подобно Христу, и мертвый являлся для его высокородия живым.

Орловский сел за стол, посмотрел на морозные узоры окна и вспомнил, как узнал о Государевой гибели.

В июле в Москве в здании ВЧК вместе с Дзержинским Орловский по контрразведывательной линии против немцев опрашивал агентов, когда тому вручили телеграмму.

Он быстро прочитал ее, у и так неврастеничного Дзержинского ожесточенно забегали глаза. Председатель чрезвычайки вскочил, воскликнув:

— Опять они действуют, не посоветовавшись со МНОЙ!

Дзержинский выбежал из комнаты и поехал в Кремль.

Лубянка была взбудоражена — якобы Императорская Семья расстреляна в Екатеринбурге без ведома руководства ВЧК! Докопаться до истинных подробностей было невозможно, как Орловский ни старался через своих самых отменных осведомителей. В общем же выяснилось, что Свердлов по настоянию Ленина разработал план расправы вместе с военным комиссаром и главным чекистом Уральской области Голощекиным.

Непосредственно расстреливал со своими людьми Царскую Семью комиссар юстиции и член местной ЧеКи Юровский. После этого в комнату Ипатьевского дома с убитыми приехали Голощекин, председатель исполкома Уралсовета Белобородов, начальник революционного штаба Мебиус и один из ближайших помощников Юровского, комиссар снабжения Уральской области Войков. Юровский вместе с Войковым в лужах крови тщательно осматривали расстрелянных, снимая с них драгоценные цепочки с крестиками, кольца, браслеты, серьги.

Узкоголового, с оттопыренными ушами, носатого Войкова, постоянно окутанного табачным дымом, столичные чекисты хорошо помнили по своим командировкам. Он заседал в грязной комнате на верхнем этаже Волго-Камского банка в Екатеринбурге, где размещался Уралсовет. Известен Войков был и тем, что прибыл из Германии в Россию весной 1917 года в следующем за ленинским запломбированном вагоне революционеров. Как знал Орловский, Войков имел самый красивый дом в Екатеринбурге, тратя огромные деньги на одежду, машины и застолья. Комиссар был женат, но и помешан на слабом поле, нанимая к себе на службу массу женщин и девушек.

Орловский встал из-за стола, погладил спинку павловского кресла красного дерева, перенесенного сюда из его прежнего кабинета на Екатерининской. Еще раньше оно стояло в Аничкове дворце, где проводил детство мученически убитый Государь Николай Александрович, в спинку кресла была вделана восьмиконечная православная бронзовая звезда. Резидент подошел к окну, глядя на ледяную Фонтанку, вспоминая, как прощался с Царем в Могилеве в Ставке 8 марта 1917 года.

Тогда в помещении управления дежурного генерала — бывшем зале заседания могилевского окружного суда — собрались все офицеры штаба Верховного Главнокомандующего, строевики и сотрудники разведки, среди которых стоял Орловский. Государь вошел в темной казачьей черкеске с шашкой через плечо, на груди ярко белел один Георгиевский крест.

Его Величество говорил, сильно волнуясь и сбиваясь:

— …Благодарю вас, господа, за вашу преданность. Вы, как и я, знаете, что произошло. Я отрекся от престола для блага страны. Предотвращение гражданской войны значит для меня больше, чем что-либо другое. Я отрекся от престола в пользу своего брата Михаила, но он отказался от короны. Боже, что ждет Россию… Я хочу… я надеюсь, что вы сделаете всё… враги России… Я желаю всем вам…

Мертвая тишина висела в зале, где были сотни людей. Государь закончил речь и начал обход присутствующих. Подавал руку старшим генералам, кланялся прочим, кое-кому говорил несколько слов.