Владимир Бутромеев – Великий ветер (страница 15)

Григорий. Алло! Федор Антонович? Это вот… Григорий… Да, да, я. Вы тогда говорили с любой просьбой, а тут такое дело… Нет, со здоровьем вроде ничего, а вот такое дело… У меня родственник как отец, ну, в общем, родственник, дальний. Старик… Семьдесят, но крепкий, и здоровье хорошее, он и сто проживет. Но у него такая болезнь: вдруг ни с того, ни с сего падает давление – и обморок. Приведешь его в себя, таблетку, и как будто ничего и не было… Нет, не эпилепсия… Нет, давление падает. Ездил и в Москву, и везде, профессора смотрели: одно средство, чтобы рядом был человек, особенно ночью, когда спит, а то если во сне, то все… Бывает на неделе по два раза, а потом по полгода не случается… А так семьдесят лет, а с топором как сорокалетний мужик… А тут приснился ему сон, будто умрет через три дня. Ну взял себе в голову. А живет со старухой – она у него вроде как вторая жена, ей тоже за семьдесят, вдруг не досмотрит ночью… Я хотел оставить его на эти три дня у себя, но он упрямый. Так я чтобы положить его на три дня вроде как на обследование – вдруг старуха не досмотрит. А он с врачами: что врач скажет – для него закон… Да. Да. Вроде обследования стариков. Лесковка. Петров. Нет, нет. Врач в белом халате что скажет – для него закон. Ну, что вы. Какой долг, теперь я вам должен… Если что – ремонт или еще что… Нормально так живу… Спасибо, Федор Антонович… Спасибо…

Григорий кладет трубку, задумчиво ходит по комнате. Входит Екатерина Павловна.

Екатерина Павловна. Гриша, ты должен поговорить с Николаем Ивановичем. Я боялась, что ты что-нибудь неловко скажешь, и хотела объяснить ему. Ведь он так раним. Я хотела объяснить, но он все понял. (Трагически.) Понимаешь? Он все понял!

Григорий. Кто понял?

Екатерина Павловна. Николай Иванович!

Григорий. Какой Николай Иванович?

Екатерина Павловна. Как какой? (Утвердительно.) Николай Иванович!

Григорий. Катя, приходил Михайлович… Он…

Екатерина Павловна (раздраженно). Господи, Гриша! Для тебя не существует никого на свете, кроме этих твоих пьяниц и михайловичей! Сколько можно терпеть это! Я же тебе говорю: я хотела поговорить с Николаем Ивановичем, но он все понял. И сказал, что не будет жить у нас. А если он переедет, тут же начнутся сплетни. Все скажут: значит, что-то было, раз приехал муж и… А Николай Иванович очень ранимый. Мы просто не имеем права, понимаешь, не имеем права травмировать его. Ты должен уговорить его остаться.

Григорий. Кого? Директора? Да ты что? Я же сказал: я не хочу, чтобы этот человек жил в моем доме. Пусть ищет квартиру и съезжает. Послушай… Приходил Михайлович…

Екатерина Павловна (требовательно). Гриша! Если он съедет, начнутся сплетни. А Николай Иванович не выдержит всей этой пошлости и грязи и уедет! Представляешь, как обрадуются все наши эти… Уроды… Если им удастся выжить Николая Ивановича и все пойдет по-старому. Ты посмотри, как мы живем! Посмотри, посмотри. (Показывает рукой вокруг себя.) И только Николай Иванович может изменить все это. Пойми, он… Он гений!

Григорий слушает Екатерину Павловну, кивая, будто в знак одобрения, головой.

Григорий. Он дурак. Дурак вприпрыжку. И ты стала ненормальная. Как ты говоришь? Что ты несешь?!

Екатерина Павловна (растерянно, потом просяще-отчаянно). Гриша… Ради бога… Не называй его дураком… И что за слово такое: как ни скажут «дурак», все на него думают. Ну что за люди такие? Если он узнает… Это они все сговорились и называют его дураком. Он не перенесет этого, а они сговорились, они завидуют его уму, его таланту. А если он услышит (трагически), он бросит все и уедет!

Григорий. Ну и пропади он пропадом!

Екатерина Павловна (просяще). Он ведь хочет как лучше, он хочет, чтобы всем нам было лучше… Он жертвует собою, своею жизнью ради нас! (Громче.) Боже мой, ну что мы за люди! Этот человек живет среди нас, а мы не замечаем, не понимаем его! Какие же мы идиоты, бесчувственные, слепые идиоты!

Григорий (выходя из себя). Прекрати этот бред!

Входит Николай Иванович.

Екатерина Павловна (испуганно и просяще). Николай Иванович…

Николай Иванович. Я разговаривал с Екатериной Павловной. При первой же возможности я могу переехать. Такой вопрос не вставал передо мною. Я никогда не копил, не стяжал, не собирал. Я всегда готов все раздать людям. Я никогда не строил никаких домов! Для меня никогда – ни-ког-да – не было такой проблемы. А почему? А я отвечу. Будьте добры, вспомните… (после паузы) Хемингуэя! Вспомните, вспомните! Ну? Ну-ну? Эпиграф «По ком звонит колокол», а? «Если по ком-то звонит колокол, не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит по тебе!» А? Или я не прав? (Николай Иванович резко поворачивается и в упор наставляет указательный палец.) Что хотел сказать Хемингуэй? Ну-ну. Смысл? Все люди едины. Е-ди-ны! А если люди едины, то может ли быть у них неединый дом, а? Вот почему этой проблемы для меня никогда не существовало. А теперь скажите мне: чей это дом? (Николай Иванович обводит рукой вокруг себя, садится на стул, спиной к письменному столу, вытянув ноги.) Скажите, скажите! А, уехав из этого дома, уеду ли я от вас, а? Итак, вопрос: чей это дом?

Николай Иванович озорно, подбадривающе-лукаво смотрит на Екатерину Павловну, она вымученно улыбается.

Григорий. Это мой дом.

Николай Иванович. Ха-ха-ха, Григорий Петрович! Вы меня так и не поняли. Вы представляете, что значит дом? А скажите мне: вы задумывались, сколько весит мозг по отношению к весу остального тела? Парадокс? Вы меня не поняли, а вот я вас раскусил. Вы боитесь свободы. Вы боитесь, как боится ее зверь, всю жизнь проживший в клетке. Да-да! Для вас дом – это скорлупа, а суть состоит в том, чтобы выйти из этой скорлупы в мир, в наш общий мир, в наш общий дом! Не бойтесь мира! Не бойтесь оказаться на его ветрах! На перекрестках мира вам будет уютнее, чем в вашей собственной конуре! Но сможете ли вы раздвинуть стены этого дома на весь мир? Способны ли вы сломать эту скорлупу? Вам ли по силам этот труд? Это во сто крат сложнее и труднее, чем построить четыре стены под крышей. Ответьте: вы можете сами сделать это усилие? Вот тут-то я и протягиваю вам руку помощи! Мы объединим наши усилия, и эти стены рухнут! И только тогда вы поймете самое главное! И если вы поняли, так теперь скажите мне: чей это дом?

Григорий (угрюмо). Это мой дом…

Николай Иванович. Ха-ха-ха.

Николай Иванович выбегает. Григорий берется за голову и выходит на середину комнаты.

Григорий. Это мой дом?

Обходит комнату, ощупывая стены.

Григорий. Это мой дом?

Выходит на середину комнаты.

Григорий. Это мой дом? (И вдруг кричит.) Это мой дом!!!

Занавес

Действие 4

Те же декорации. Григорий сидит за кухонным столом. Екатерина Павловна наливает тарелку супа, несет от плиты к столу и ставит перед Григорием. Григорий режет хлеб и берет ложку, но потом поднимается из-за стола, идет к другому столику и чистит себе луковицу.

Вбегает Николай Иванович.

Николай Иванович. Приветствую вас, друзья мои. (Потирает руки, садится за стол и начинает есть суп Григория.) Они подтвердили приезд. Завтра должно все быть готово – девятые и десятые классы!

Григорий подходит с луковицей и смотрит, как Николай Иванович ест суп.

Николай Иванович (ликующе). Я говорил, что они приедут! Теперь к этому нет равнодушия. Когда-то мы боролись в одиночку, а теперь… (Николай Иванович замечает стоящего перед ним Григория, недоуменно осматривается.) Ах, я, кажется, съел ваш суп? Вот видите, как я неловок во всем этом. Право, в быту я всегда попадаю в неловкое положение… Но главное не в этом. (Николай Иванович ставит на стол локти, кладет подбородок на кисти рук.) Главное, друзья мои, что дело стронулось с мертвой точки. Это болото постепенно приходит в движение. (Неожиданно резко.) Вот что главное! (Изменив тон.) Так, Екатерина Павловна, вы собираете девятые классы. Анна Егоровна в семнадцать ноль-ноль ведет десятиклассников в Дом культуры…

Екатерина Павловна. Николай Иванович, Анну Егоровну нужно заменить. Она не сможет, она звонила…

Николай Иванович. Ну что за люди! Кем ее заменить! Кто у нас способен связать хоть два слова! Она должна в семнадцать ноль-ноль быть в Доме культуры! Ну разве с этими людьми возможно что-нибудь сделать?! Ну что такое случилось, какое землетрясение произошло, что она не может в семнадцать ноль-ноль быть в Доме культуры, когда это нужно! Нуж-но!!! Это словно какой-то заговор! Ты не спишь ночами, ты разрываешься на части, ты всего себя отдаешь делу, телевиденье третий раз приезжает в эту глушь, и вот тут какая-то Анна Егоровна не может сделать то, что от нее требуется!!! Ну что такое у нее стряслось?!

Екатерина Павловна. У нее неприятности. Ее дочь, медсестра, дежурила у какого-то старика, уснула, а он ночью умер, а ее теперь выгоняют с работы. Анна Егоровна…

Григорий. Михайлович?! Это же Михайлович!

Екатерина Павловна. Не знаю кто. Его главврач положил в отдельную палату на три дня, у него какая-то болезнь – он умер, ему за семьдесят, что тут странного, – а ее теперь увольняют с работы.

Григорий. Михайлович… Это же я…

Григорий мечется по комнате, не зная, что делать, потом идет к выходу. Николай Иванович преграждает ему дорогу.

Николай Иванович (многозначительно). Григорий Петрович, вы знаете, что я вам скажу? Даже обязан сказать. Что мне необходимо вам сказать? Вы должны отдать деньги.