Владимир Бутромеев – Великий ветер (страница 17)

Екатерина Павловна. Я… Извините… Я не могу…

Екатерина Павловна уходит, закрыв лицо руками. Николай Иванович кричит ей вслед.

Николай Иванович. Подождите! Я объясню вам! Екатерина Павловна! Подождите, я же все объясню вам!

Николай Иванович разводит руками. Слышен шум, в мастерскую, а потом в зал входят Григорий и догоняющий его Славка.

Славка. Да они все мои, все мои! А я говорю: половина. А они все, все мои! Михайлович мне отец, все же говорят, и помогал он – и все говорят, от него я! А не он – так деньги-то Андрея, а я-то его сын по закону: и фамилия, и отчество, – как ни крути – все равно деньги мои – хоть от Михайловича, хоть от Андрея, а мне наследство – мои!

Григорий. Отцепись! Никаких денег ты не получишь!

Славка. Сам хочешь хапнуть? Все хапнуть? Подавишься! Не пройдет в твое горло такой кусок! Много одному, много будет! У тебя никаких прав, тебе они чужие, эти денежки; отдай половину, отберут все – я молчать не стану, у тебя прав никаких. Поделим, пока не поздно, пока не вмешались, черт упрямый!

Оба входят в зал, не замечая Николая Ивановича. Николай Иванович насмешливо слушает Славку.

Николай Иванович. Если вы имеете в виду деньги, переданные Григорию Петровичу на общественные нужды, то должен поставить вас в известность: я говорил с юристами, и так как я свидетель, эти деньги будут переданы на общественные нужды. Об-щест-вен-ные.

Славка (оторопело). Общественные? Общественные! А ты откуда взялся, козел?!

Николай Иванович (гневно, меняясь в лице). Как вы смеете! (Резко подходит к Славке.) Вы! Какое право… Как вы… (Наступает на Славку.)

Славка (отступая). Чего-чего… Пошел отсюда, козел…

Николай Иванович дает пощечину Славке.

Славка. Ах ты… Да… Да я… Да я тебя…

Славка размахивается и бьет, Николай Иванович уворачивается, Славка промахивается.

Николай Иванович. Предупреждаю: я занимался японскими единоборствами!

Славка бьет еще несколько раз, промахивается, потом попадает, Николай Иванович тоже наносит удары в стиле карате. Они начинают бороться, Славка оказывается сверху, душит Николая Ивановича за горло, тот кусает его за руку, они опять наносят друг другу удары. Григорий, не обращая на них внимания, берет из шкафа сверток с деньгами и идет в мастерскую. На заднем плане появляется Екатерина Павловна и пытается привязать к люстре веревку с петлей. Григорий в мастерской включает газосварку и сжигает деньги. Включает станок и начинает строгать заготовки. Славка и Николай Иванович продолжают драку. Николай Иванович хватает ружье, наставляет на Славку с криком: «Не подходи». Славка бьет, Николай Иванович падает, Славка хватает ружье, целится в Николая Ивановича, тот с криком: «Оно не заряжено» вбегает в мастерскую. Григорий выключает станок, строгает заготовки рубанком. Славка с ружьем вбегает в мастерскую. Николай Иванович с криком: «Оно не заряжено» бросается к нему, начинает отнимать ружье. Оба падают, катаются по полу. Ружье стреляет – Григорий в это время поворачивается, хватается за живот, выбегает в зал и падает на письменный стол, разбрасывая книги, потом падает посреди зала и корчится от боли. Екатерина Павловна с веревкой в руках застывает, с отсутствующим взглядом. Славка убегает из комнаты. Николай Иванович выходит на середину зала.

Николай Иванович. Ведь это безобразие. Когда мы наконец-то будем жить цивилизованно. Ци-ви-ли-зо-ван-но! Ведь это дикость! Ведь это парадокс! Ведь так жить нельзя! Это мракобесие, в конце концов.

Занавес

XIII

Новая пьеса (продолжение)

Мирский с недоверчивым удивлением взял рукопись и ушел в свою четверть дачи. Я сел на лавочку и ждал: чтобы прочесть пьесу, нужно было не больше часа. Через час пришел Мирский, сел рядом со мной и сказал:

– Хорошая пьеса. Не ожидал. Ты написал за неделю?

– Да, за неделю. Как-то увлекся и не отрываясь, и вот – почти ровно за неделю.

– А про Бродского, про литературное объединение, про «Мы обуем всю Россию» почему ничего?

– Как-то не в строку. Не вошло. А что, надо было?

– Да нет. Просто ты рассказывал… Оно вроде как в самом деле не нужно… Не по теме, лишнее… Но пьеса очень хорошая. Гениальная пьеса, как и «Крик на хуторе». Они даже чем-то похожи.

– Тем и похожи, что написаны по законам драматургии, по Аристотелю.

– Когда ты рассказал, что «Крик на хуторе» – это по Аристотелю, признаюсь, я не поверил. Не то чтобы подумал, что ты врешь, но не поверил. Мне все равно казалось, что «Крик на хуторе» – это пересказ действительной истории. Твоего дедушки или вашего соседа, но рассказ о том, что произошло. А ты пересказал.

– Нет. Я не пересказал, а выстроил по законам драматургии. Сосед прототип был. И его действительно убили, когда раскулачивали, потому что он стал отстреливаться из обреза, а скорее всего, из простого охотничьего ружья. Но все остальное – ничего не было, все выстроено по законам драматургии, по Аристотелю. А «Свой дом» вообще без прототипов.

– А тот, который директор школы?

– А, этот. Конечно, был. Он и школу на уши ставил, а потом вместе с итальянцами всю Россию обувал. Я о нем и забыл, когда писал.

– А этот старик-шабашник, который в обмороки… Ты ведь ездил на шабашки?

– Ездил. Но у старика прототипа нет. Обмороки такие у одного художника в Минске. Я с ним хорошо знаком. Он великий художник, как итальянские мастера эпохи Возрождения. Он три года был в немецких концлагерях. Бухенвальд. Дахау. Ему больше семидесяти, и вот такие обмороки от падения давления.

– А эта Смерть, которая как гулящая бабенка? С квитанциями?

– Такой сон действительно снился, но моему дедушке. Тому, который, в отличие от Авдея из «Крика на хуторе», избежал раскулачивания. Снился несколько раз.

– Он жив?

– Нет, умер.

– Ну и как… Она принесла ему квитанцию?

– Не знаю. Он умер, когда я уже уехал.

Мирский надолго задумался. Потом слегка встряхнул головой, словно отгоняя мысли, и спросил:

– Ну а дом, который развалился, потому что под фундаментом все сгнило, – это ты придумал, это как СССР, а сгнило учение марксизма-ленинизма?

– Ты знаешь, я на самом деле видел этот дом. В одном райцентре, среди участков, которые отводили под частную застройку. Под частную застройку ведь отводили что похуже. Иногда болото люди осушают. Или фундамент по три метра в земле и каркасы из арматуры в бетон. А там был песчаный карьер, свалка: выровняли и отдали под участки. По краям разобрали, построили дома. Ну и кто-то взял там, где самая свалка. Приехал, отработав десять лет на Севере, с деньгами, заказал дом в РСУ. РСУ построило. Грунт просел – дом и развалился, кирпичные стены разорвало, как по живому. Я сам видел. Так что, можно сказать, у этого дома прототип был. Как и СССР – тоже ведь прототип.

– Понятно. Курочка по зернышку клюет и там, и сям, где находит.

– Когда с тобой поговорили, я представления не имел, что писать, о чем. Ну да, этот типаж – директор школы. И страна разваливается. А он прыгает как козел. Но потом как-то собралось по лоскуткам. То одно, то другое, а все в строку. Как-то соткалось… Ну а выстроил потом по законам драматургии, по Аристотелю.

– А ружье на сцене, заряженное, – это из Чехова.

– Да, это Чехов где-то сказал или написал, но не в пьесе. Крылатые слова. Афоризм. Не знаю, читал ли он Аристотеля. Но то, что он сказал про это ружье, и есть краткое изложение законов драматургии.

– По которым и надо писать пьесы. Хорошую пьесу ты написал. Молодец. Режиссер ее с руками оторвет. И меня завлитом возьмет. Ну а тебе – отчисления от билетов. Минкульт больше пьес не покупает.

XIV

Московские театры

Дня через три Мирский приехал из Москвы и рассказал, что режиссер театра, к которому он думал устроиться завлитом, отказался ставить пьесу «Свой дом». Она ему очень не понравилась, он даже как будто испугался, прочитав ее. «Что ты, что ты! Кто ж поставит такое?» – сказал режиссер Мирскому.

– Дурак он, а раньше казалось, вроде неглупый человек и поставил несколько неплохих спектаклей… – недоумевал Мирский. – Знаешь, что он мне сказал? Я ему объясняю про пьесу, что она написана хорошо, а он мне: пусть этот твой знакомый, то есть ты, напишет про Буратино.

– Про Буратино? – удивился я.

– Ну да. Нужна пьеса для воскресных утренних спектаклей для детей. Но чтобы написал ты ее по его – режиссера – идее, и с отчислением ему за идею.

– А какая идея?

– Идея такая: папа Карло – это Карл Маркс. А пять золотых монет Буратино – это капитал, – Мирский замолчал.

– А дальше?

– Все. Можно из этого написать пьесу по законам Аристотеля? Но это я тебе так, для смеха рассказываю. Завлитом я к нему, конечно же, не устроюсь. Оно и к лучшему – с дураком долго не протянешь. А пьесу я отдам в доронинский МХАТ. Я их завлита хорошо знаю. Им современная пьеса очень нужна.

Завлиту доронинского МХАТа пьеса не просто не понравилась. Она показалась ему пасквилем на Доронину и на одного из ее мужей, драматурга Радзинского, и завлит даже обиделся на Мирского за то, что тот якобы хотел его подставить. Мирский пытался предложить пьесу «Свой дом» другим московским театрам. Но, как когда-то и «Крик на хуторе», ни один театр не взялся ее ставить.

– Не могу понять, почему они не берут эту пьесу… Хорошая ведь пьеса. И современная. И есть что играть… И не сложная для постановки… Им же нечего ставить… Все ищут, сами не знают что. Суетятся… Такое впечатление, словно им нужно что-то говорить, а сказать нечего, и как будто боятся, что кто-то скажет что-то такое, что ни в коем случае нельзя произносить вслух… Как будто они пришли к чужой жене, еще ничего не успели сделать, а тут явился муж: они вроде как ни в чем не виноваты, но понятно, зачем они пришли, и нужно побыстрее уходить, но, чтобы не показать, что они торопятся, что-то говорят, говорят, как будто хотят что-то скрыть, – и это плохо получается; суетятся, и понимают, в каком дурацком положении оказались, и опять говорят о чем-то, не имеющем отношения к тому, что происходит, и никак не могут уйти, – говорил Мирский, словно оправдываясь после отказа очередного театра ставить «Свой дом».