Владимир Буров – Преферанс Толстого – Фараон Шекспира (страница 27)

– Не думаю, что все живы, – может ответить Толстой в противовес, однако, утверждению:

– Иисуса Христа.

Тем не менее, зрителей считают буквально и согласно:

– Купленным билетам, – чтобы каждый из них – в случае конца света, вдруг случившегося прямо на спектакле, мог воскликнуть радостно:

– Я тута, Господи! – Присутствую-ю.

Про Прибаутки Эдгара, – которые он говорит, увидев ослепленного отца – Глостера – и узнает, что отец раскаивается в том, что изгнал его.

Согласно Толстому – это совсем ненужные прибаутки и, главное, совсем несвойственно говорить Эдгару в том положении, в котором он находится. Он – Эдгар – говорит:

– Пять духов разом сидело в бедном Томе: дух сладострастия – Обидикут, князь немоты – Гоббидидэнц, Магу – воровства, Модо – убийства и Флиббертиджиббет – кривляний и корчей. Теперь они все сидят в горничных и разных служащих.

В принципе, вполне логично, если иметь в виду и продавцов магазинов, особенно хлебных, которым почти ничего не платят, и они даже не только заметить покупателей, но и даже нарочно начинают перебирать пивные банки в холодильнике, когда покупатель заходит в их магазин один на один с этим продавцом, который шокирован тем, что покупателю совсем не надо стоять в очереди, а тут же и сразу океицца. Хотя бы кофе спросил, сколько стоит, а ему тут же:

– Читать умеешь? Сходи к соседней витрине прочитай – там – пауза – всё написано! – И осталось только добавить:

– Как на воротах Бухенвальда?

Поэтому Шекспир и сообщает:

– Имейте в виду, в ваше время, даже если будет ночевать дома только через пятьсот лет и дольше – ни-че-го не изменится, обслуживающий персонал так и не унизится даже до королей и герцогов, а так будет хамить, чтобы получить хоть какое-то наслаждение от жизни, ибо заплаты ему, как не платили, так и не платят до сих пор, несмотря ни на какие революции и резолюции. И может, даже не только поэтому, что именно его, обслуживающего персонала, природы, хоть поликлиничных врачей, хоть простых кассиров.

В данном случае, в этой пьесе Шекспира Король Лир, речь вполне может быть акцентирована на захвате власти не теми, кому она дана богом, а именно:

– Слугами, – в которые по характеру поведение как раз годятся Гонерила и Регана – дочери Короля Лира.

Можно подумать:

– Как они будут играть таких наглых дур, если заранее известно, что это только репетиция-предположение, что Король Лир отдаст всё своё королевство дочерям еще при своей жизни.

Да, но эта вводная находится в другом контексте, она вообще не является искусственным построением, а есть фундаментальное следствие первого действия, что Король Лир всё отдал своим дочерям.

Как у Пушкина, например, в Капитанской Дочке или Дубровском – это не скрытая Посылка, что дело обстоит сразу:

– Наоборот – наоборот, – Пугачев не разбойник, а царь, Дубровский – это не Дубровский, а вообще даже: настоящий князь Верейский и есть, а не Дубровский в роли князя Верейского.

Это более фундаментальный вывод, а именно реальность Посылки:

– Весь мир театр и люди нем актеры, – и логически следует, если верить богу, что Он обещал Хэппи-Энд человеку, то так и будет.

Поэтому Дубровский в роли князя Верейского в конце виден именно благодаря этой Посылке бога:

– Ищите и найдете Хэппи-Энд.

Также и Пугачев: если был намек, что он настоящий царь – значит может. И он смог, точно также, как и Дубровский, и Германн в Пиковой Даме.

Как Сильвио, Владимир в Метели, Гробовщик получивший верительную грамоту на прямой контакт в Подземельем, Станционный смотритель, удачно выдавший свою дочь – можно сказать:

– За самого себя, – как и Барышня-крестьянка, заставившая так сильно влюбиться в себя Ромео, что он охотно согласился жить в ней в Аду.

Эти Хэппи-Энды, как говорил Пушкин:

– Не в ту же строку пишутся, в которой идет видимое действие.

Поэтому:

– Хорошими будут все, но:

– Чуть позже, – когда и появиться вот это самое:

– Виденье роковое, внезапный мрак, иль что-нибудь такое.

В данном же случае, я хотел обратить внимание на то, что бессмысленное упоминание – как думает Лев Толстой – всех этих Гоббидидэнцов и Флиббертиджиббетов:

– Сразу имеет смысл, так как забытого и ослепленного Глостера, а также и его сумасшедшего сына снимают:

– Крупным Планом, – вместо мимоходного упоминания.

И значит, ругают здесь Сферу Обслуживания зря, так как она гораздо более глубоко зарыта, вплоть до самого ада, хуже, конечно, что и специально еще такой прием делается, чтобы пропищать над ухом уж точно каждого:

– Не спать, не спать, не спать.

Третья сцена 4-го действия, говорится про Корделию, дочь Короля Лира, которая в начале сразу сообщила отцу, что будет любить также и мужа, как отца, а он за это не дал ей приданого. И вот когда она узнала о злоключениях отца:

– Ее улыбки и слезы напоминали погожий день; счастливые улыбки, игравшие на ее устах, казалось, не знали, что за гости была в ее глазах, – эти гости ушли, как падают жемчужины с алмазов.

Так уходят обиженные мысли – можно добавить – которые не успели записать.

Лир с веником на голове из сорных трав где-то блуждает, и Корделия послала солдат разыскивать его, причем говорит, что пусть все тайные врачебные силы земли брызнут в него в ее слезах.

Ей говорят, что на них идут силы герцогов, но она занята только отцом, и уходит.

В пятой сцене 4-го действия, у замка Глостера, Регана разговаривает с Освальдом, дворецким Гонерилы, который везет письмо Гонерилы к Эдмунду – незаконнорожденному сыну Глостера – и объявляет ему, что она тоже любит Эдмунда, и так как она уже вдова, то ей лучше выйти за него замуж, чем Гонериле, и просит Освальда внушить это сестре. Кроме того, она говорит ему, что было очень неразумно ослепить Глостера и оставить его живым, и поэтому советует Освальду, если он встретит Глостера, убить его, обещая ему за это большую награду.

В шестой сцене является опять Глостер с неузнанным им сыном Эдгаром, который в виде крестьянина ведет слепого отца к утесу. Глостер верит. Эдгар говорит отцу, что слышен шум моря. Глостер верит и этому. Эдгар останавливается на ровном месте и уверяет отца, что он вошел на утес и что под ним страшный обрыв, и оставляет его одного. Глостер, обращаясь к богам, говорит, что он стряхивает с себя свое горе, так как он не мог бы дольше нести его, не осуждая их богов, и, сказав это, прыгает на ровном месте и падает, воображая, что он спрыгнул с утеса.

Толстой расписал этот абзац, вероятно, для того, чтобы показать нелепость привычки Шекспира заставлять своих героев делать то, что они никак и никогда не будут делать в реальной жизни, – если предположить, что они, да, чокнулись, но не окончательно.

Но дело в том, что ни один самый разумный человек, как говорится иногда:

– Не может поступить иначе! – Ибо Стикс, отделяющий одно от другого не может быть преодолен просто так:

– Никогда.

Здесь всё происходит буквально также, как в Двух Веронцах:

– Герои плывут, да, но только из одного сухопутного города в другой сухопутный, из Вероны в Милан – раз, приплывают вместо Милана в Падую – два, вместо Валентина, влюбленного в Сильвию, объясняется ей в любви Протей, – три, и вместо родного Итальянского лес в пьесе цветет:

– Шервудский! – И не потому, что все они по очереди сошли с ума, как думает Толстой герои пьесы Король Лир, а наоборот – это реальность – нет, не сошла с ума – а:

– Так устроена! – Нельзя в этом мире ничего увидеть, не имея Фона.

Как не может фотография висеть в пустоте и невесомости. Мы видим в лодке на Тивериадском озере в Евангелии только семь апостолов, – где остальные пять? Они как раз и являются этим фоном для видимых:

– Пять апостолов в роли лодки, семь – в ней.

Далее, Петр – как написано – одевается, чтобы встретиться с Иисусом Христом, находящимся на берегу. И некоторые лирики додумываются до того, что он постеснялся явится Ему голым – поэтому одевается. И допускается, что такую хрень будут писать в Евангелии, рассчитанном даже не на века, а на тысячелетия.

Ибо в данном случае Море и Суша – это разные времена, и Петру, чтобы встретиться с Иисусом Христом, нужно одеться в Его время.

Точно также происходит в этой пьесе:

– Не может быть гора в роли горы! – Ничего не будет видно. Это будет засвеченная фотография. Поэтому логично, что Эдгар до сир пор не узнан Глостером:

– Узнанный может быть виден, может идти рядом с Глостером только, как:

– Неузнанный! – Быть, как здесь, в Короле Лире, в РОЛИ – других реципиентов на Сцену – просто-таки:

– Не пропускают!

Как говорится:

– Ты Высоцкий?

– Нет.