Владимир Буров – Преферанс Толстого – Фараон Шекспира (страница 29)

– Измениться, – как Апостолы во время своей же проповеди.

Как и сказано не один раз в Евангелии:

– Не для того, чтобы только коз пасти здесь вы, дорогие мои, приперлись на эту Землю, а чтобы:

– Измениться! – Что значит: не соответствовать тому, что было, и не просто так измениться, а чтобы изменить это БЫЛО. – И тогда окажется, как в переводе VHS, что измениться и стартовая позиция, и соответствие положений и характеров – образуется в полную:

– Гармонию, – и до такой степени, что даже Адам, затеявший здесь несообразную жизнь и умерший за это, окажется:

– Жив.

Герои пьес Шекспира и идут в этот:

– Путь далек у нас с тобою, – чтобы изменить Прошлое, а не наоборот, как настойчиво хочет уговорить их Лев Толстой:

– С этим Прошлым сообразоваться.

И единственная надежда, что Толстой в этой статье хочет измерить глубину своего падения от истины.

Толстой далее говорит, что герои Шекспира неживые – не забывая добавить, что все остальные – кроме него – этими героями восхищаются. – Но!

Но потому и восхищаются, что под Живой Жизнь люди имеют в виду:

– Жизнь Вечную. – За нее ведут битву герои Шекспира.

А в тех пьесах, которые Шекспир заимствовал и которые больше шекспировских нравятся Толстому соответствием характеров их поведению речь идет лишь о приключениях, как заметил Пушкин:

– Чайльд Гарольда, – на сон грядущий полезного. Чуть не написал: болезного.

04.03.18

Лев Толстой не замечает, что в этой статье О Шекспире и о Драме он сам пользуется тем, чем Шекспир пользуется сознательно, – а именно:

– Ведет не только рассмотрение Позитуры героев, но параллельно этого у него идет рассказ:

– Об Этой Позитуре, – не просто пишет уравнения, но и рассказывает о них, – а это Две разные плоскости, это и есть Две Скрижали Завета, которые Толстой воспринимает просто, как:

– Условность, – литературный прием, не прямо и слитно, как Цезарь или Александр Македонский:

– Пришел, Увидел, Победил, – а:

– Пришел, потом увидел, а только с утра пораньше, победил.

Тогда, как Шекспир пишет – по мнению Толстого непонятно – что обе эти плоскости:

– Ведение Рассказа и сам Рассказ – связаны.

И вот, как они сказаны, Пушкин показал текстом произведения:

– Когда Макферсон издал Стихотворения Оссиана, – где деление на две эти плоскости:

– Слова Автора и слова Героя вообще! уже находятся в:

– ОДНОМ предложении! – и чтобы понять, о чем идет речь, надо мысленно – несмотря на отсутствие знаков препинания – рассечь текст одного предложения на:

– Диалог.

Предварительно, как иногда говорят:

– Было.

– Что?

Вот именно это:

И он мне грудь рассек мечом, И сердце трепетное вынул, И угль, пылающий огнем, Во грудь отверстую водвинул.

Но именно благодаря вот именно этой установке Л. Толстого сейчас ведут дезинформационные чтения переводов фильмов Голливуда, сейчас, например, идет фильм с Траволтой:

– Пароль – Рыба-Меч, – смотреть можно – слушать:

– Нельзя. – Перевод искорежен, как машины BMW X5 и BMW, – когда дают одну вместо другой, вместо радости только:

– Слезы. – А разница-то только, можно сказать:

– В престижности, – так сказать, не в машине, а в вашем воображении.

И получается отрицательный ответ на доброе с первого взгляда приветствие:

– Верьте нам люди-и! – И ответ:

– Простите, сэр, язык не поворачивается.

– В уме?

– Так с детства не обучены мы считать в уме, что кроме этого грешного мира, – существует еще и его:

– Посылка, – т.к. три кита и три слона, как наши папы и наши мамы, всё еще живущие в дебрях – нет, не Амазонки, а – Неба:

– Всё еще там.

Толстой, можно сказать, нарочно наврал, а Ле поверил – или нарочно поверил – что гуси и утки у нас теперь отдельно:

– Кому жареные, а кому и просто так – только пасти, как гусей всю оставшуюся жизнь, на ферме, если, то:

– По 14-ть часов, – обещал Председатель Михаил Ульянов, – в поле?

– 16-ть, – как грится, опять перепутал, потому что считать надо наоборот:

– В поле меньше, хотя понять толком нельзя почему, если и в поле тоже можно спасть под ивою, хотя и не как Марья Гавриловна:

– Настоящей героинею романа, с книгою в руке, – а он вместо бедного, деревенского прапорщика Владимира, уже верхом на коне:

– Гусарский полковник Бурмин.

А здесь специально сделали, чтобы ничего этого Пушкинского Благолепия не было, а были только вот эти ребята-демократы:

– Ферма и вокруг нее ничего, только Поле.

Толстого именно это и удивляет у Шекспира:

– Откуда что берется?!

Траву покосить – даже не с молодухами – их только спать под телегу – с мужиками, да, можно, по канцеляриям полазить – тоже, гору, в принципе, и то можно поштурмовать, как далеко море, – но чтобы перед всеми напоказ вытворять такой кордебалет, как это делает Шекспир – бог в помощь своим героям:

– Прыгать с печи на полати, – а думать, что пролетели, как Змей Горыныч уже не меньше тридевяти земель – даже в кинетической и потенциальной энергиях вместе взятых – и то:

– Нарочно не придумать.

Поэтому.

Поэтому, если Лев Толстой – Это всерьез и даже надолго, то и нельзя его оценивать иначе, как: