Владимир Буров – Преферанс Толстого – Фараон Шекспира (страница 26)

– Занимательную форму.

И это правильно, да, правильно, – как иногда упрямо утверждается, но только в:

– Телевизоре, – где именно это и только показывается, однако:

– Нарочно. – Сцена есть, толку никакого – не используется по назначению, а только и именно, как трибуна съезда просве:

– Тителей, – что:

– А знаете, мы в бога не только не верим, но так, как были после 17-года против – такими мы и:

– Остались.

И не просто идет плытиё по инерции, а ведется очень активное сопротивление вере в:

– Бога.

Печаль Ромео и Джульетты не в том, что они умерли, а в том, что мы:

– Здесь остались.

Видеть по-христиански – значит – не только видеть обратное тому, что показалось с первого раза, как, например, в Станционном Смотрителе Пушкина, что Дуня – это, оказывается, Персефона, и она приезжает к нему на могилу вместе с шестью барчатами – каждые шесть месяцев – и Москою – псом подземного царства Цербером, но и сам предыдущий фон этой картины – видимый невооруженным глазом рассказ о похищении-бегстве дочери от отца с офицером – они рядом, существуют вместе, но как изображенные здесь же, в Станционном Смотрителе четыре картинки, показывающие:

– Историю Блудного Сына, – он есть, но в другом времени, что, да, соотносятся, но именно необычным образом, – а как:

– Сцена и Зрительный Зал, – а этот ЗЗ ошибочно думает, что Это, эта Сцена, к нему вообще не причастна.

Лев Толстой:

– Ни хрена всё равно не понимаю.

Ладно, продолжим.

Четвертое действие, Толстой говорит, что мысли у героев Шекспира – в данном случае у ослепленного герцогом Корнвальским Глостера – зарождаются:

– Или из созвучия слов, или из контрастов, – и называет это:

– Тем особенным шекспировским языком.

Глостер идет без глаз и говорит, как специально для Толстого, что:

– Споткнулся тогда, когда у него были глаза, – и добавляет:

– А теперь они – глаза – не нужны ему, что у него нет дороги.

Толстой же считает, что у него есть дорога, а сам, как Иван Сусанин завел Анну Каренину на паровозную станцию, как Сусанин в топь. Или нарочно, мол, прется куда ни попадя, я, что, должен ее остановить?

– Дак естественно, мил херц! – ибо:

– Автор – участник действия пьесы.

Вот у Шекспира сейчас для Глостера нашелся старик, который ведет его.

Глостер говорит, стоит ему только увидеть ощупью своего сына, который в это время еще находится в голом и сумасшедшем виде, у него опять появятся глаза. Эдгар заменяет старика и сам ведет отца, Глостера, который не узнает его по голосу и считает юродивым.

Здесь надо заметить, что люди на таких противоречиях обычно не зацикливаются, интуитивно понимая, что так – почему-то – и бывает в жизни – а в детективах так постоянно, видимо для узнавания нужен ряд примет, потому что знакомого человека люди привыкают видеть в привычном им контексте.

Так Двое на Пути в Эммаус не узнают Иисуса Христа до тех пор, пока он не преломил хлеб. А они шли – можно сказать – как Двуликий Янус:

– Видели и не только Роль, но и Кто ее исполняет, – тем не менее им этого не хватило, чтобы узнать Иисуса Христа в Событиях после Воскресения.

Чтобы это понять, надо понять, что:

– В роли событий После Воскресения выступают События Самого Воскресения, – а точнее, наоборот.

Фразу:

– Безумные водят слепых, – Толстой называет остротой.

Тогда, как это очевидная фраза из Евангелия. Которую говорит Иисус Христос о тех, кто пытается противопоставить его логике логику даже не видимого мира, а логику догм, которые был слишком давно придуманы.

Говорит про прибаутки, которые мог знать Шекспир, но которые Эдгару неоткуда было узнать. Это и есть фундаментальная ошибка Толстого, ибо как раз тут включается реальная картина мира, обозначающая Связь, которую Пушкин назвал:

– Поля, я предан вам душой Всегда я рад заметить разность Между Онегиным и мной.

И Толстой буквально так и думает, что Пометка на Полях может быть известна только автору, Шекспиру, в данном случае, но ее никак не может знать его Герой, Эдгар. Но и весь смысл слова ШЕКСПИР – означает существование именно этой связи между Полями и Текстом, где гуляет Эдгар. Об этом именно случае и вся Великая теорема Ферма. Что Эдгар может знать, что знает Шекспир.

Так немудрено договорится и до того, что Шекспир не может знать того, что знает Герой. И это верно, но! Может узнать! Ибо Автор и Герой могут меняться местами.

Все эти презентации не раз рассказаны в Евангелии, в этом Его суть.

Метаморфозы древних – реальность.

Та осмысленность всех Выражений, которой Толстой приказывает всегда быть, согласно содержанию произведения – есть не что иное, как чистая советская литература, предназначенная для развития ума юношества, способного только к сборке металлолома и макулатуры. Предполагается, что Форма настолько уже не нужна, что даже ведро, чтобы принести воды, и то:

– Не обязательно, – можно во рту так и припереть ни капли не проглотив.

Вторая сцена четвертого действия, приводятся слова Альбанского герцога, который обличает свою жену, дочь Короля Лира Гонерилу плохим обращением с отцом и, что она уже, оказывается, презирает его, своего мужа, герцога Альбанского, а любит злодея Эдмунда внебрачного сына Глостера. И что, правильно, говорит Лев Толстой он ругает ее, но через чур смехотворно, ну, – добавлю за Толстого:

– Как на сцене! – Медведь стал бы лизать почтительность Лира, что если небеса не пошлют своих видимых духов, чтобы укротить эти подлые обиды, то люди будут пожирать друг друга, как морские чудовища.

Здесь дело даже не в том, что на сцене говорят по-другому, стихами, например, но главное:

– Не в том главная суть, кто кому изменил, кто своего отца не любил, а:

– Как это влияет на весь мир, на небеса, к которым часто обращаются герои.

Как это делается и в Илиаде, и в Одиссее Гомера, где – обращает внимание Лессинг – боги всегда участвуют в человеческих битвах, но:

– Невидимо.

И вот это Невидимо мы и видим по такой деформированной по сравнению с обычным походом в хлебный магазин, речи. Но даже и там, в хлебном магазине боги могут сунуться, чтобы напомнить о своем существовании:

– В магазине никого, только два продавца за прилавком – одна расставляет еще не весь выставленный товар, другая пишет накладные, две заведующие считают, что им надо заказать еще для улучшения еще более полного удовлетворения, растущего не по дням, а по часам:

– Спроса покупателей, – а:

– А вы один наслаждаетесь этой идиллией полного на вас не обращения внимания. – Ибо:

– Вот так подумать – человек не в состоянии придумать такой – как бы сказал Лев Толстой – белиберды – точнее, он употребляет для таких случаев слово просто:

– Бред. – Но он существует – значит, боги:

– Где-то рядом. – И говорить, что так не бывает – ошибка.

Вывод:

– Кроме действия на Сцене, здесь и еще есть люди, – а именно:

– Зрители. – Именно на них Лев Толстой не обращает абсолютно никакого внимания:

– Можете в следующий раз не приходить, – фактически говорит он им.

– Так, мил херц, нам в преферанс или в штосс – заодно с фараоном – выигрывать себе наслаждение от жизни?