Владимир Буров – Преферанс Толстого – Фараон Шекспира (страница 24)

– Смысл?! – Если даже:

– Я, Лев Толстой и Шекспир, – а всё равно:

– Не получаецца! – Толстой, как Анна Каренина предпочел удалиться – нет, не не-прощаясь с верой, а возможно и так:

– Только надеясь, что Шекспир всё-таки прав. – Иначе зачем было пятьдесят лет только об этом и думать.

Люди верят Иисусу Христу, – как и Шекспиру интуитивно, душе нравится, хотя, конечно, шокирует, когда объедков остается больше, чем было хлебов с самого начала. Вот почему говорится, что не надо всё так уж точно считать:

– Легко можно ошибиться.

Тут предполагается, что сам человек правильно посчитать не может. Ибо, как герои Шекспира, не всю картину видит полностью, вплоть до того, что и вообще, как в последней сцене – не узнают друг друга.

Знаю, что человек, а вот кто именно:

– Забыв. – И, что самое замечательное, в конкретной ситуации это и не обязательно. И даже не нужно.

Поэтому не всегда нужен и точный счет:

– Поговорить чистосердечно, по душам – если всё будете знать – уже не получится.

Вот здесь они все боялись Гонерилы, а кто это, собственно, такая, если у нее замашки, как у простой скамейки:

– Цели нет передо мною: Сердце пусто, празден ум, И томит меня тоскою Однозвучный жизни шум.

И обвинили ее в несправедливости, кажется, даже без права последнего слова.

Вопрос, точнее, ответ, в том, что не надо христианство переводить в ветхий завет, для полного понимания – оплодотворения такого жизненного яйца всё равно не будет. Лев Толстой переводит, и потом чертыхается:

– Бред.

Будем надеяться, что переводит.

Один раз только за все это время заметил, что герой обращается к зрительному залу, скорее, как:

– Актер, – ну, а иначе, как он может обратиться к зрительному залу, это все равно, что Король Ричард Львиное Сердце появится на коне не на Сцене, а прямо в Зрительном Зале – натюрлих.

– Так бывает? – постоянно спрашивает Толстой, – но сам допустил мимоходом такую возможность, обращения со Сцены напрямую к Зрителям.

Но, скорее всего, как лишнюю ошибку Шекспира:

– Семь бед или восемь – у него уже нет разницы.

02.03.18

Лев Толстой хочет заставить Вильяма Шекспира объяснить ему, как это так получается, что мир, в котором мы живем, не имеет такой же видимой сцены, как Сиэтэ? И поэтому считает устройство Театра – артефактом глупости человеческого сознания. Но дело в том, что объяснить Христианство до его понимания может только Сам Себе реципиент:

– Человек.

В этом его отличие от идолопоклонства. Он может слушать Шекспира и не только, но принять решение, что:

– Князь Верейский в карете с Марьей Кириловной – это и есть Владимир Дубровский в его роли:

– Может только он сам, – поверивший – нет не в чудо, а – в Христианство Читатель.

Точно так же, что на войну с неправедной властью в Капитанской Дочке Пушкина пошел не только Емельян Пугачев, но в то, в его роли находится еще живой император Петр Третий – власть законная, от бога.

Что Обуховская больница, где в конце Пиковой Дамы проживает Германн – это вовсе не его печальный конец, а наоборот, Обуховская больница переводится, как:

– Инициация, – и его слова тройка, семерка, туз – тройка, семерка, дама, – которые он бормочет – есть не что иное, как 21 – 22 – Быть или не быть Гамлета Вильяма Шекспира, ибо 21 – это выигрыш – Очко, а 22 – Перебор, описанный в 22-х главах Откровения Иоанна Богослова.

Как и Граф в Повести Белкина Сильвио и оказывается самим Графом:

– Сильвио в роли Графа, – рассказывает и слушает вместе со своей графиней Машей конец этой повести.

В Метели тоже самое, Бурмин, как сказочный принц находит Марью Гавриловну у пруда под ивою:

– Истинной героинею Романа, – что значит: театральной Сцены, где она и проверяет – проводит кастинг – на очередного принца ее радостного, но уже измучившегося поисками, сердца, – и:

– И читает слова – нет, не из Евангелия – а читает слова Сценария пьесы, знает ли эти слова сей гусарский полковник, как знал ее любимый Владимир, с которым она всю свою юность переписывалась письмами из этого Сценария – Книги Жан-Жака Руссо Новая Элоиза.

И он читает первое письмо Сен-Пре из этой Книги, мама-мия! – наизусть:

– Ваш милый, несравненный образ, – но это дальше, а сначала:

– Я вас люблю, – сказал Бурмин, – я вас люблю страстно. Я поступил неосторожно…

Гробовщик в Повестях Покойного Ивана Петровича Белкина счастлив тем, что ему предложили – когда он вернулся с гулянки, обидевшись от немца франкмасона, что ему не за что благодарить своих, однако:

– Покойников, – счастлив тем, что эти покойники уже ждали его дома, и тут же предложи во ознаменование вечной дружбы – таскать их туды-твою, в преисподнюю, не как все:

– На тот свет, а прямо на этом возить только, как:

– С Басманной на Никитскую, – а уж там у есть у них контрабандный канал не хуже, чем у Лермонтова в Тамани. Как говорится:

– Живут же люди, как Минский – Бэл и его Дуня – Персефона в Аду, и так вроде бы:

– Даже лучше, – по крайней мере, незаметно особо, что хуже, чем здесь.

Напомню, что Повести Белкина были переставлены Пушкиным по Закону Симметрии по времени их написания и очереди уже в книге, что и значит:

– Одной своей частью они на Земле, а другой, как Отражение:

– Под.

В Станционном смотрителе, еще раз напомню, что Самсон Вырин – это древний бог Зевс на пенсии, и его находит Ассирийский бог Бэл, чтобы не-напудривался иметь – как у них это было принято, у древних богов:

– Не всегда отличать жену от дочери.

Хэппи-Энд Барышни-Крестьянки – это хэппи-энд Ромео и Джульетты.

Обычно думают, что им – Ромео и Джульетте – мешали все, кому не лень быть вместе счастливыми, но забывают, точнее, не учитывают главного:

– Это был не просто запрет этого контакта между потомками Монтекки и Капулетти, как предание придурошных предков, которые не могли поделить между собой чего-то такое очень вкусное, а контакт запрещен между верхом и низом, как в Гробовщике – первой из последующих, написанной Пушкиным, но поставленной в середину, как плоскость симметрии, зеркало, какой же микрокосм и макрокосм, какой увидел Германн в Пиковой Даме, в спальне Графини.

Следовательно, запрет чувствовали в первую очередь Ромео и Джульетта, чувствовали, как эту границу у реки – зеркало в спальне Графини – через которое им надо пройти, чтобы соединиться.

При быстром повторном просмотре это зеркало обнаружить не удалось, но когда-то давно я его видел, может быть, тогда был сделан такой вывод, что часть убранства комнаты графини – есть только отражение ее в другом мире – сейчас пока пусть будет так, как помню.

Они, следовательно, Ромео и Джульетта, должны были обмануть не кого-то, а именно:

– Самих себя! – в первую очередь, чтобы оказаться вместе.

Ибо Владимир – сейчас про Барышню-Крестьянку – с его черепом на пальце:

– Сверх того носил он черное кольцо с изображением мертвой головы, – был представителем иного мира:

– Мира Аида, – мира Подземного, Гадес или Плутон, или Аид.

Поэтому Ромео должен похитить Джульетту именно у:

– Джульетты в первую очередь, – несмотря на то, что в Станционном Смотрителе, Дуня на всё согласна сама, но и то можно еще попробовать разобраться.