Владимир Буров – Преферанс Толстого – Фараон Шекспира (страница 22)

– Не до такой степени, чтобы хоть когда-нибудь увидеть этих богов натюрлих.

Точнее, это сообщил Лессинг, объясняющий Гомера именно с применением обязательного существования богов.

Здесь так, как у Гомера, буквально с именами, боги не называются, т.к.:

– Бог уже Один! – но обращение Лира к ветрам и ураганам и вообще к силам природы делается, как обращение к их богам.

Толстой тоже, авось, верит всем этим россказням про богов и даже Одного Бога, но:

– Не про нашу же честь в русско-английской натюрлих Лир-ре!

– На покос поспешайте, а не с богами лясы точите! – вот лозунг, так сказать, нашей партии и иё правительства.

Верить можете, но только в свободное от прокладки Беломорско-Балтийского канала время. На чем стоя? Это смотря относительно кого, ибо про Альберта Эйнштейна и слышали:

– Знаем, знаем, – несмотря на то, что берем, как обычно за хвост и провожаем восвояси.

Вот Зеркало! Можно ли его сравнить с Фомой неверующим? Верит, но указывает некоторые прорехи, которые могут не заметить остальные? Как доказательство, однако:

– Существования того, чего без этих Дыр Фалтингса:

– Подсмотреть не удастся.

Опять двадцать пять уже – не меньше – Толстой замечает, что Глостер не узнает – в этой хижине – ни Кента, ни своего сына Эдгара. – Но! Как и спето:

– Тех только, кто кушает мацу – узнаю я по лицу! – здесь важна одежда, а его сын, как сказано намедни, одет в сумасшедшего:

– Голый. – А голый – он и есть голый вассер, – одна вода, а градуса нормальности:

– Никакого, – что значит:

– В присутствии голого и остальные люди становятся голыми.

Чтобы его не смущать до еще большего сумасшествия.

Далее расписывается сцена Шекспира на ферме, которую Толстой называет бредом после того, как приводит ее, не обращая внимания на то, что и любая сцена не только на Сцене, но и в литературе:

– Точно такой же бред, – за короля, за Анну Каренину даже, выдается только и всего лишь:

– Актриса, – исполняющая ее роль!

И именно это сейчас объясняют: Кент, Эдгар, Глостер, Лир, Шут, – как:

– Как специально для Толстого, – надеясь, что и он, как все остальные зрители на галерках, в ложах и партерах интуитивно примут этот Фараон за:

– Правду натюрлих, – и будут ей очень рады!

Эдгар:

– Фратерето зовет меня и говорит, что Нерон удит рыбу в темном озере.

Шут:

– Скажи мне, дядя, кто сумасшедший: дворянин или мужик?

Лир:

– Сумасшедший – король.

Шут:

– Нет, сумасшедший – мужик, которые позволил сыну сделаться дворянином.

– Лир:

– Чтоб тысячи горячих копий вонзились в их тело.

– Эдгар:

– Злой дух кусает меня в спину.

На это Шут говорит прибаутку о том, что нельзя верить смиренности волка, здоровью лошади, любви мальчика и клятве распутницы.

Потом Лир воображает, что судит дочерей.

– Ученый правовед, – говорит он, обращаясь к голому Эдгару, – садится здесь, а ты, премудрый муж, вот тут. Ну, вы, лисицы-самки.

Эдгар отвечает:

– Вон стоит он, вон глазами как сверкает.

Можно и даже не обязательно включать тут Непонятку, что, нет смысла по содержанию, ибо он и есть только в одном месте, в:

– Соцреализме, – где принципиально не бывает формы, кроме школьной.

В чем и суть литературного правосознания Льва Толстого:

– Сознательная форма – опущена, как именно:

– Не нужная нашему народу Сцена, – как реальность, но может быть только, как картонный домик, в который играют детки-котлетки в песочнице.

Шекспир же здесь приводит шифрограмму:

– Искусства! – которое и есть суть правды этого мира.

Анна Каренина бросилась под поезд именно из-за Льва Толстого, а не потому что Вронский разлюбил ее, а подруги не поняли, – поняла, что:

– Шекспир ее не бросит, однако:

– Даже на том свете.

– Госпожа, вам мало, что ли, глаз здесь на суде. Приплыви ко мне, Бесси, красотка, – продолжает свою речь Эдгар.

Шут поет:

– У Бесси-красотки с дырой лодка, а не может сказать, отчего ей нельзя пристать.

Эдгар опять говорит свое. Кент уговаривает Лира прилечь, но Лир продолжает свой воображаемый суд.

– Свидетелей сюда! – кричит он. – Садися здесь, – говорит он Эдгару, – ты, облеченный в мантию судья, и место занимай твое. И тут (шуту) … Одно правосудия ярмо лежит на нем и на тебе, так рядом садися с ним на скамью судьи. И ты в числе судей – садись и ты, – обращается он к Кенту.

Получается в этой шутовской сцене судьи все – друзья Короля Лира, и Толстой хочет рассказать, что так-то ничего плохого в этом нет, но! Откуда почти чокнувшийся Лир и полупомешанный Кент, и точно голый – не от разума же – родной сын Глостера Эдгар – так хорошо расставили эти фишки, что поняли, кто с кем здесь воюет за власть?

Знает посредник – Черный Человек, он передает информацию от героя, находящего в Тексте на Поля – его исполнителю. Здесь, чокнутые, или, слегка чокнутые под бурей Кент, Лир, Эдгар, Шут играют свои роли в пьесе:

– Соответствующей реальности! – Ибо для того и дана Человеку Сцена, Вторая Скрижаль Завета, чтобы он мог понять реальное устройство мира.

Сцена, как:

– Телескоп и Микроскоп! – а не наоборот, как думает Толстой:

– Есть доведение разума до безумия. – Так сказать:

– Доигрались, господа юнкера до рэволушэн год 17-ть.

Продолжается – если Толстой продолжает – значит, зачем-то ему это надо:

– Пур, кошка-то сера! – кричит Эдгар.