Владимир Буров – Преферанс Толстого – Фараон Шекспира (страница 18)
– Воланде. – Ибо именно он обиделся, что был переведен из господ только в помощники, в смотрители дома, в род:
– Бабушкина дворецкого. – Почему он и грубит Лиру, что, мол, пока, мил херц, я не обязан считать тя за бога.
Пока, – имеется в виду, Король Лир находится два раза на Сцене:
– На сцене, – идет спектакль уже – раз, а Лир и в спектакле взял себе роль, так сказать:
– Другого. – Можно сказать, знает, но не видит Короля Лира в человеке простом, как не видели Двое на Пути в Эммаус – иногда – Иисуса Христа, идущего рядом с ними.
Тут можно предположить, что именно Лир разыгрывает простого джентльмена, Рыцаря Розы и креста, отца Владимира Дубровского:
– Андрея Дубровского, – а основателя братства Розы и Креста звали тоже:
– Андреа.
Возможно, между дворецким Освальдом и Лиром и идет борьба за право управлением Этим, имеется в виду Домом, как:
– Эфирной структурой джентльмена, Рыцаря Розы и Креста. – В простонародии:
– Масонства.
И:
– A sop o’the moonshine, – отбивная под лунной подливкой:
– Луна означает косвенное знание, и значит, пока Освальд находится в своей роли:
– Просто дворецкого Гонерилы, дочери Лира, и поэтому может быть побежден Кентом, портной закрыл часть возможностей дворецкого Освальда.
Всё же Толстой отличает Лира и актера, исполняющего роль Короля Лира, говорит:
– При этом Лир, то есть скорее всего актер, играющий Лира, обращается к публике и говорит, что и ей не нужны наряды: они не согревают ее.
До этого Лир сказал, что оставить человеку только то, что нужно, и он ничем не отличится от животного.
– Таково второе действие, – заключает Лев Толстой, – наполненное неестественными событиями и еще более неестественными, не вытекающими из положений лиц, речами.
По сути дела, Толстой требует Пересказа события, сделанное в лицах, тогда, как не только Шекспир, но правильно сказать:
– Вообще вся классическая литература работает не так, как работает детский театральный кружок в доме культуры, – а:
– Реально!
По Толстому же:
– Сейчас ничего не должно происходить, – имеется в виду нового, а только вестись пересказ старого.
События в Театре происходят не только тогда, когда они были, но и прямо сейчас! Поэтому Кент, находясь в свой роли никому неизвестного нового слуги Лира, бьется с Освальдом, не:
– Ни с того, ни с сего, – а продолжает уже начатый когда-то бой, пользуясь тем, что сейчас Освальд не во всей своей силе, нет у него, как у Пушкинской Царевны Лебеди в это время всего его инструмента неотразимого действия, как написано было в тот момент у Царевны Лебеди:
– Месяц под косой блестит,
А во лбу Звезда горит.
Освальд находится в это в время в косвенном свете Луны и прямого, лобового удара нанести не может.
Толстой же задает и задает себе один и тот же вопрос:
– Ни с того, ни с сего, – не имея возможным существования прошлого, которое может быть неизвестно не только героям событий прямо сейчас происходящих, но и зрителям! – Уж, зрителям-то должно быть всё известно!
А:
– За каким тогда они пришли на этот спектакль? – спрашивается.
Зритель – Читатель – не только участник событий пьесы, но и вообще:
– Ее главный герой! – это даже не рассматривается Львом Толстым, как хоть как-то возможная реальность.
Тогда, как в пьесах Шекспира ТОЛЬКО об этом именно и идет речь, а не о том, какой король сколько имел любовниц, или он ли именно убил Дездемону, или за него это сделали другие. Вот то, что это могли сделать другие – прямо неизвестно никому, кроме одного главного героя – Зрителя, но не как очевидность:
– Вот Дездемона умирает, – это и так видят все, а видит, как человек, способный видеть Невидимое, что значит:
– Делает логический вывод, – как в Дубровском:
– Прямо нигде не написано, что Дубровский выполняет просьбу Маши, дочери Кирилы Петровича Троекурова – спасает ее, а она – к ужасу Льва Толстого:
– Отбивается от него в карете:
– Поздно, мил херц, но я другому отдана и буде век ему верна, – обращается, как сумасшедшая, – скажет Лев Толстой, потому что обращается не к Дубровскому даже, а к человеку в маске, а – как говорится:
– Где написано, что это Дубровский? – Мама мия! Он в это время сидит рядом с ней, в роли князя Верейского, – так бывает?
Вот это:
– Так бывает? – ни разу не спросил Лев Толстой, ибо со старта взялся, что:
– Театра в театре – не может быть! – спрашивается:
– Что же там тогда осталось, мил херц?
Следовательно, в Театре может идти только Спектакль, спектакль, однако, в котором участвует и Зритель, как его, этого спектакля:
– Герой.
Почему, спрашивается, Ван Гог в тридцать лет бросил свои проповеди, и был направлен в сторону иную, живописную, хотя не мог научиться даже рисовать гипс?
Именно потому, что понял, не в буквальности перевода кальки дело рассказов правды бога, а в:
– Невидимом Его духе. – Не в дереве находящемся, как Соловей Разбойник, а скрывающемся между его ветвей.
Почему и бегал Ван Гог каждое утро навстречу с Ним, чтобы, достав свой Телескоп в виде Мольберта, так нарисовать дерево, чтобы оно было таким только при Посылке:
– Там был Бог!
Толстой же присутствие бога называет артефактом самой реальности, реальности несуществующей, а придуманной совершенно несуразно Шекспиром. Вполне возможно, что Лев Толстой и сам – ПОЧТИ незаметно для самого себя, играет роль:
– Их бин понимайт только Ветхий Завет и иво Золотого Литого Тельца. – Мол:
– Вот пусть Зритель – Читатель моей этой Пьесы и расшифрует ее, если действительно верит Шекспиру.
Как грится:
– Давай, давай!
– Я звал тебя и рад, что вижу!
Вот эта фраза, что отнять у человека всё лишнее, и оставить только нужное, как раз имеет в виду, что лишнее для человека – это вера в бога, – так как поверить человек всё равно не может.
Одно из замечаний Толстого по поводу пустых речей Лира, вместо того, чтобы колебаться между гордостью, гневом и надеждой на уступки дочери – это было бы – по его мнению – трогательно. А Лир говорит вместо этой лирики:
– Что он развелся бы с метровой матерью Реганы, если бы Регана не была ему рада, – Толстой считает, что этого нельзя сделать – поэтому эти вопли Короля Лира – балаган.
Но в том-то и дело, что можно, как это сделал Дубровский, – а:
– Никто и не заметил, что наступил невозможный здесь Хэппи-Энд.
Ибо: