Владимир Буров – Преферанс Толстого – Фараон Шекспира (страница 11)

– Ваша жена узе.

Вот, что значит, ждать любви и счастья, исходя из СВОЕГО ОБРАЗА – забудь и больше не встречайся, начиная, так сказать, в принципе, уже:

– С горы Синай.

Лев Толстой удивляется и удивляется, откуда Шекспир чего набрался, а сам – замечает ли, что – проповедует только Ветхий Завет. Религию, но не:

– Веру.

Тут, конечно, хоть кол на голове теши, но если человек не знает, что актеры имеют право голоса в пьесе – бесполезно, ибо по Ветхому Завету именно:

– Они не люди, – а только рабы, своих слов, а уж тем более мыслей иметь не могут, тогда как:

– Очевидно! что:

– Всё наоборот: актеры – это единственно, кто жив, а их герои уже давно далече, и только от них, от актеров, зависит вероятность оживления этого давно умершего прошлого.

Толстой же требует отдать пальму первенства покойникам. А, спрашивается, какой там остался образ, если Ахиллес благородный ответил Одиссею многоумному в аду уже:

– Лучше быть последним пахарем на Сцене, чем косвенным предложением в пьесе даже Шекспира.

Как и сказал Борис Пастернак:

– И прелести ее секрет разгадке жизни равносилен, – вот именно прелести театра ее превосходительства императрицы:

– СЦЕНЫ.

Далее Толстой говорит, что Шут и Король занимаются на сцене несмешными шутками, несмотря на то, что Шут только что буквально предупредил именно его, Толстого:

– Если я, говорю это, говорю своё, то пусть высекут того, кто так думает. – Ибо:

– Шут только предложил Зрителям вспомнить, что уже было в пьесе. – А именно, Король Лир разделил мир на два – отдал одну половину королевства одной дочери, вторую другой, для того, чтобы не было промашки, почему шут и упоминает яйца, которые, Король Лир – как человек умный решил положить не в одну, а в две корзины, оказавшиеся, как показывает Шут двумя половинками яйца – только одним и тем же яйцом, которое только и можно употребить для того, чтобы разбить его о голову короля, чтобы было хорошо видно не его, Лира, несут на носилках с почестями, а он сам тащит через грязь своего осла в роли себя самого.

И шут рассказал это весело именно потому, что для всего своего вразумляющего короля рассказа употребил только одно и тоже везде слово:

– Crown – голова, корона. – Можно сказать, что король вырастил из себя такого осла, что теперь сможет понять истину, так как желающие обмануть его, увидел это, что зародыш – желток – уже ими съеден – власть захвачена:

– Расслабятся, – и вот только тогда! уже удастся разобраться, кто с нами, кто нас любит, а кто так только погулять вышел, чтобы заняться шулерством.

Простых шуток – для красного словца – у Шекспира, как и Пушкина, как лишних намеков в Евангелии – не быват-т.

Далее Толстой говорит, что идут несмешные шутки шута и самого Лира, как-то:

– Я не Лир, где мои, даже:

– Его, Лира, глаза, я тень Лира и т. п.

Но в том-то и дело, что актер берет перед выходом на сцену только то, что ему дают: дали grown – король, дали плащ – тоже хорошо, актер не имеет глаз, так как в сценарии не написано, что он обман, – но, этот аргументарий Толстым не принимается, исходя из посылки:

– Человек всегда видит правду, – а разве это так, если человек априори не знает ни прошлого, ни будущего – ответ без вопроса.

Человек ведет игру жизни всегда с двумя неизвестным, прошлым и будущим, которые можно увидеть в настоящем, но только, как написано в Евангелии на Пути в Эммаус – вдвоем. А Лир именно отдал свою корону, как свою голову. Как и Лев Толстой:

– Всадник без grown. – Или только с одной половиной этого яйца, как пошутил Шут перед Лиром, или без Жизни, без желтка, в знак пробуждения Короля Лира, съеденного прямо перед ним, что осталось королю только:

– На пропитание, белок, самого цыпленка уже никогда не будет, не будет продолжения королевского рода, полученного, как право власти от:

– Бога.

Вместо плачевных трогательных слов – проклятья, бури, туманы и т.п.:

– Зачем? – спрашивает Лев Толстой, видимо имеется в виду, что, увидев его плач Гонерила очухается быстрее от той неблагодарности, которой она осыпала отца, чем испугается его проклятий.

Думаю, Король Лир всегда говорит от души правду и только правду, потому что общается, если так можно сказать, своей внешностью, а не душой, как делали древние люди, те, кто жил в Античности. Но, я думаю, что как раз наоборот – это Толстой требует античности, Лир – это христианин, который и сделал Античность вот такой простой и ясной, как, однако:

– Христианство.

А не наоборот. Душа христианина отдана богу, ему уже нечем рефлексировать, как древнему человеку, можно сказать:

– Обидевшемуся на бога за ссылку туда, где не живут боги.

Вот сейчас случайно включил передачу Умницы и Умники Вяземского и там Ломоносов рассказал – про страстность, через посредство Никонова и Сперанского.

А это именно то, чем и занимается постоянно Король Лир:

– От души делает ясный, видимый, ответный, шахматный ход.

А Толстой предлагает сразу видеть всю партию. Это можно, но было можно только в детстве, когда играли в фантики или гоняли мамонтов по пустыне дремучего леса, ибо куда ему бежать, если он бежит вперед, а там яма, как раз, про которую мамонт думает, что она, да, есть, но, авось, до нее добежать не удастся.

Тоже, в общем-то, и у этого Мамонта были намерения писать не только программные документы, но и Эссе, конец которого, как и конец романа – не только неизвестен, но и не может быть известен заранее принципиально. Этим же хотел заняться и Приам – царь Трои, что:

– Несмотря на то, что ежу понятно, как говорили все, дары данайцев нам не нужны и за бесплатно, но Приам хотел вырулить. И всё это, заметьте:

– В уме, так сказать, тихо сам собой, тихо сам с собой я веду беседу.

Здесь – наоборот, Лир проверяет свои версии на окружающих, от души лепя свою картину Репина на вид, как древний Мамонт, но он делает совершенно четкий и однозначный ответный выпад против того, что ему не нравится, и только таким образом найти конец пути.

Толстой предлагает человеку играть только в междусобойчик, а не пытаться переиграть бога, если Он предложил ему партию.

Толстой предлагает Человека – всё сам знающего, а Король Лир идет шагами, как шахматист, смотрит, что предложат ему За-Кулисы, взору его недоступные.

Почему Толстой и говорит про религию, а не про:

– Веру, – а:

– Разница именно в том, что произошло на горе Синай, где Моисей получил Две Скрижали Завета, вместо одной, которая была видна, как Золотой Литой Телец.

Страсти – это и есть пьеса, – в моем переводе страстности, как сути красноречия Ломоносова, на тему этого эссе.

25.02.18

Толстой в этой статье проясняет Шекспира так, как логично не видно для большинства, ибо на приводимые им противоречия не обращают внимания, а только чувствуют автоматически их тайную правду, но вот Толстой и показал, что:

– Это не просто так, – а:

– ХГениально!

Я хотел найти чью-нибудь вразумительную, не тавтологичную статью о Толстом, и пожалуйста:

– Он сам предложил мне свои услуги.

Сенкью, сенкью, сенкью вэри мач.

Но это редкий случай не пропагандистского, а личного противостояния РАЗУМУ. Бог утверждает:

– Ты, мил херц, можешь! – и люди пытаются Его понять.

Толстой, можно сказать, раз за разом чертыхается:

– Не могу, прости господи!

И вот так, кажется, что у него – Толстого – нет ни перед кем нужды прикидываться. И он искренне злится, что Шекспир показывает:

– Вот они люди какие, как Набоков лезут играть в шахматы с чемпионом мира, не только не стесняясь – как можно подумать, Толстой своей критики Шекспира, недаром 50 лет не решался-стеснялся начать эту свою статью – и даже не так, как разговаривал Владимир Высоцкий с Каменным Гостем:

– Я звал тебя, и рад, что вижу, – а, можно, сказать, рычит этот Король Лир на все превратности, появляющегося перед ним Хаоса:

– Врешь – не возьмешь, – ибо я и есть: