Владимир Буров – Преферанс Толстого – Фараон Шекспира (страница 10)

– Не захватило ума припереть на дармовых лошадях оттель этой самой хгречки.

Всё дело именно в той фантастике, ставшей после Иисуса Христа реальностью, что Гамлет – это не просто один Гамлет, а и:

– Смоктуновский – тоже!

Тогда как Толстой рассматривает характеристики только самого Гамлета, – а это уже – в данном конкретном случае пьесы Король Лир:

– Глостер и его сыновья, – один из них в роли другого:

– Реально! – Следовательно, разобраться быстро и сходу, кто есть кто, – как это сделал Лев Толстой – нельзя именно:

– По определению Веры.

Тут вообще можно думать, что тот, кто путал стражников в Гефсиманском саду был не просто так:

– Я к вам только в гости приехал, – а меня тоже хотят записать в:

– ХГениальные-е. – Ибо, это был, как минимум, намек:

– Теперь уже, скоро, скоро, увы и ах, но Самого Иисуса Христа, как только:

– Героя Одиночки, – не уместится, ибо быть с ним и значит быть в:

– Его Роли. – Хотел давно это написать, но что-то стеснялся, в том смысле, что могут подумать:

– И распяли не Иисуса Христа, а кого-то другого, – но!

Но в том-то и дело, что первосвященники обязательно и хотели именно это сделать!

И вот тот, кто бегал перед стражниками синедриона в одном одеяле – это отвлечение внимания от Иисуса Христа, как будто:

– Это я еврей! – но, чтобы ответили естественно по Высоцкому:

– Выйди вон из дверей-й, – не лезет ни в какие логические ворота.

В Евангелии, как в математике нет лишних знаков равенства, а также и остальных плюсов, минусов, умножения, а вот деление именно и произошло:

– На Пути в Эммаус идут Двое, – правда после Воскресения.

Следовательно, любой из Апостолов мог быть распят в роли Иисуса Христа – от этого уже ничего не менялось:

– Иисус Христос уже всегда идет рядом с ним, – хотя, как написано:

– Они всегда Его видят, – ибо идет Он не вторым, а, как и написал Пушкин в Моцарте и Сальери:

– Мне кажется, он с нами сам-третей

Сидит.

Нет уже, следовательно, ни Эдмунда плохого, ни Эдгара, а только один из них в роли другого, и какой стороной намедни обернется к папе Глостеру:

– Точно ему неизвестно.

Вот, все атрибуты Евангелия применяются Шекспиром. Кент в четвертой сцене является перед Королем Лиром переодетым так, что остается неузнанным.

– Кто ты? – спрашивает его Лир.

– Я честный малый и такой же бедный, как король, – отвечает Кент, как заметил Толстой:

– В шутовском, совсем не свойственном его положению тоне. – Опять вопрос, но ответ на него тоже уже известен, ибо правда не только то, что только и есть правда для Толстого, что Кент придворный, но, как и предвидел Иисус Христос:

– Будете видеть и не увидите! – Ибо, кому не очевидно, что Кент – это и:

– Актер также, – как минимум! – И хорошо, если не бродячий.

Но Толстой от этого далек, как от Луны и даже дальше.

Следовательно, слова Вильяма Шекспира:

– Весь мир театр, и люди в нем актеры, – воспринимал, как только пьяную шутку.

Как говорится, яблоки летят на голову Льва, как град среди ясного неба, но он от них только отмахивается – а надо было только сказать:

– Кто докажет, что не я открыл Закон Всемирного Тяготения – пусть не только он мне – я сам скажу ему прямо в лицо:

– Вы ошиблись, мистер!

Чистая комедия на фоне трагедии. Ибо думал ли даже Иисус Христос, что будет до такой степени невидимо то, что очевидно – неизвестно.

Театр понимается Толстым, как только именно Игра – Загадка:

– Гадать тут нечего, – все и так понятно, что это только развлечение.

Игра – Истины:

– Никакой!

Тогда, как ТЕАТР – это Телескоп, ТЕАТР – это микроскоп Кода Войнича 15-го века.

По Толстому же, театр только пересказывает были в игровом примитивном виде, – но! разумеет он:

– Надо же знать меру! – чтобы быть хгениальным, меру вранья, имеется в виду, чтобы, да, вымысел был, но:

– Не целиком же и полностью!

– Я честный малый и так же беден, как король, – говорит Кент.

– Если ты для подданного так же беден, как король для короля, то ты очень беден, – говорит Лир.

– Твой возраст? – спрашивает король.

– Не настолько молод, чтобы любить женщину, и не настолько стар, чтобы покориться ей, – Кент.

И королю Лиру этот базар-вокзал, соглашается Толстой, понравился настолько, что если и после обеда будет также умно и весело, – имеется в виду им обоим, и Лиру и Кенту:

– На меня будешь работать.

И Толстой говорит, что этот разговор не подходит:

– Ни селу, ни городу, – не вытекает абсолютно никак ни из положения Лира, ни из отношения его к Кенту, а вложены – эти слова – в уста Лиру и Кенту, очевидно, только потому, что автор считает их остроумными и забавными, – заключает Лев Толстой.

Но в том-то и дело, что Евангелие разрушило враз и навсегда эту Липу под одиозным названием:

– ОБРАЗ, – ни из кого больше ничего не следует, ибо и сказано:

– Приходите и пейте Воду Жизни – задаром, – что значит, как мог сказать режиссер спектакля Марье Гавриловне из Метели Пушкина в его Повестях Белкина:

– Сценарий пьесы учи, а не занимайся, пожалуйста, самодеятельностью, – если бы она уже заранее не взгромоздилась с этим сценарием под названием Новая Элоиза Жан-Жака Руссо под ивою, как настоящая героиня романа, – или пьесы, что тоже самое.

Следовательно, текст следует не из характера героя, даже в пьесе и то:

– Заимствуется, – как ответил ей, Марье Гавриловке гусарский полковник Бурмин:

– Ваш милый образ и так далее – будет, увы, только мучением для меня.

И она сразу, испугавшись такой оглядки:

– Я – не я, ибо, мил херц, а: