Владимир Буров – Конец Света? – Пока нет. Часть Вторая (страница 23)
– Хоть ссы в глаза – всё божья роса.
Как и было сказано про кого-то:
– Зато будешь первый! – Про бывшего водителя Урал-Маза – комсомольского секретаря всего института?
Но вот этот VHS-перевод показал, как людям уж очень хочется говорить:
– ПРАВДУ.
Как это удается совмещать – непонятно. Ибо враньё, которое вот даже сейчас ведут Иван Толстой и Андрей Гаврилов – не может быть стопроцентно заказным, что за это заплатят, а за то, Другое:
– Нэт!
Ясно, что есть приличный процент ошибки именно из-за непонимания существования мира по Новому Завету.
Тем не менее кукуют – не сейчас, в другом, так скать, разе:
– От Солженицына остался только теленок, – один.
Другой, наоборот:
– Дуб.
Точнее, немного наоборот, – на выбор:
– Или теленок с дубом, или Щ-854. – Остальное:
– Пустота.
А! Говорить хвалебные весчи – как сейчас о Коржавине – продолжают в том же темпе.
Оговорка есть, но ничего не меняется. Ибо находится оправдание:
– Если говорим об этом человеке – надо сказать всё из хорошей правды о нем.
Но!
В том-то и дело, что хоть сейчас о Коржавине или раньше о Синявском:
– Лепится всё тот же самый лживый горбатый.
Несмотря на то, что заповедал Владимир Высоцкий:
– А теперь, Горбатый!
Здесь получается, что все – как в Заповеднике – и именно потому, что Горбатые.
Удивляет, откуда такое глубокое понимание враждебности, проповедуемой сейчас в этой передаче идеологии к Новому Завету, к Гегелю, к Канту, к Пушкину, к Шекспиру. Имеется в виду, что началось сразу после 17-го года.
Кроме того, что ее – эту враждебность к истине – приперли сюда евреи, бежавшие от Моисея после поражения под горой Синай – не знаю. Ибо нигде, кроме философии Гегеля и Канта, литературы Шекспира и Пушкина, Библии, Нового и Ветхого Заветов – и не говорится ничего об этом.
Хотя, конечно, вся мировая классическая художественная литература такова, и много других философов, – так сказать, – понимали, да, почти всё, многое, но вот, что можно врать так крупномасштабно, как затеяли – похоже – на всю оставшуюся жизнь:
– Здесь, – думают, что понять всё равно не смогут.
Но вот, судя по этой передаче Ивана Толстого и Андрея Гаврилова – машина – скажем так:
– Фундаментальной ошибки, – продолжает чесать и причесывать – хоть бы:
– Хны.
Можно не внимать логике, можно не признавать логику, можно вообще не знать логику, – но!
– Факт очевидной Липы, – виден невооруженным глазом.
Под видом:
– Мы должны поблагодарить человека, что он был – протаскивается не неправда о нем, а именно:
– Фундаментальная ложь.
И даже нельзя сказать:
– Да, ми должен врать, так сказать, чтобы сказать о самом человеке, как что-нибудь о хорошем.
Иначе не будет историй о советской литературе, как бывшей.
Но!
– Всё равно никто не поверит, то она была. – Имеется в виду такой, что ее можно читать.
Можно ли допустить, что без вранья о Коржавине, о Слаповском – не того вспомнил – о Синявском, Максимове – здесь, впрочем, штамп и то негде ставить – не пустят и в загородку, где пасутся сочные коровы нашего радостного мычания?
Вполне. Ибо и сказано:
– Нет правды, – если только в Голливуде.
И спасибо, что Гаврилов представил его нам на блюдечке в VHS каёмочке.
Или:
– Как нет правды на Земле, но правды нет и выше, – так и:
– Нет Голливуда без ВХС перевода.
Иван Толстой:
– Когда ТЫ уезжаешь заграницу.
Автоматически – выходит – забывается, что между Я и Границей должно быть:
– Что-то еще.
Коржавин назвал Ивана Толстого – в его же прочтении:
– Рвачом и делягой.
Но, что сам Коржавин может этому противопоставить? Только Горный Техникум в литературе. На сколько его хватил-а реально? В связи с этими Синявскими И:
– Ненамного верст от Москвы.
По словам Войновича:
– Извините, Эмма, но вы дерьмо! – так хотел на самом деле спросить Войнович?
Скорее всего.
Эмма – это Коржавин.
Вообще, получается, еще тот Лихо-Дей.
Толстой опять:
– Когда ТЕБЕ не нужно, – дальше идет про Ристалище, но это уже не имеет смысла.
Писатель может обратиться к Себе только от лица – или через него – своего произведения.
Далее, осуждается фраза: