Владимир Болонов – Набор для бога (страница 5)

Потом была работа с калориметром. Он нагревал воду в спиртовке, замерял температуру стеклянным термометром со шкалой до ста градусов, вычислял удельную теплоёмкость. Вода закипала, пар поднимался над колбой, а в кабинете пахло спиртом и нагретым металлом.

К окончанию школы апофеозом стала работа «Изучение резонанса в электрическом колебательном контуре». Володя раскрыл чёрную коробку набора «Электродинамика». Внутри, в пенопластовых ячейках, лежали: амперметр, вольтметр, источник питания, катушка с медным проводом, набор магнитов, конденсаторы и транзисторы в маленьких целлофановых пакетиках.

Схема была собрана: конденсатор, катушка индуктивности, генератор. Всё соединено проводами с «крокодилами». Вращая ручку, юный физик смотрел на экран старенького лампового осциллографа.

Когда частота генератора совпала с собственной частотой контура, на экране вспыхнула ровная, чистая синусоида. Амплитуда подскочила в несколько раз. Дыхание перехватило. Стрелка чувствительного миллиамперметра дрогнула, реагируя на всплеск в контуре.

— Николай Фёдорович, — спросил Володя, не отрываясь от экрана, — а поле... оно может запоминать то, что в нём происходит?

Учитель снял очки и долго протирал их рукавом.

— Есть британский инженер Аспден. Он утверждал, что наблюдал подобный эффект. Повторить его результаты надёжно так и не удалось. Наука признаёт только то, что можно надёжно повторить. С Аспденом пока не получилось. Если тебе интересно — в библиотеке есть подшивка «Техники — молодёжи» за последние лет десять. Поищи.

Володя поискал. И нашёл.

Была ещё работа по оптике. Оптическая скамья — длинная металлическая линейка с рейтерами. Линзы — длиннофокусная и короткофокусная. Рамка с дифракционными решётками. Он пропускал свет через щель, ловил его линзами и смотрел, как на экране возникает спектр — красный, оранжевый, жёлтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый. Семь цветов. Как в призме из детского набора.

«Свет можно разложить, — подумал он. — А поле? Можно ли разложить магнитное поле Земли на спектр? И если да, то что мы увидим в его линиях?»

В блокноте, рядом с «7,83 Гц. Ключ?», появилась новая запись: «Спектр поля? Призма для магнетизма?»

А через месяц, уже после выпускных экзаменов, Николай Фёдорович отозвал выпускника в сторону и сунул в руки потрёпанную, ещё пахнущую типографской краской книгу: «Самодельные приборы для физического практикума» Анциферова.

— Дарю. В армии пригодится. Там, конечно, свои приборы, но голову на плечах никто не отменял. Сделаешь себе пеленгатор — будешь первым парнем на деревне.

Володя взял книгу. От неё пахло старой бумагой, но типографская краска ещё держалась — почти как на той коробке, что он нашёл на крыльце.

— И вот ещё что, Кондрашев, — наставник понизил голос. — Ты, когда схему собираешь, всегда проверяй напряжение. У нас тут розетки на тридцать шесть вольт, безопасно. А в жизни — двести двадцать. И ошибок не прощает.

Парень кивнул.

— И помни, — добавил Николай Фёдорович, — физика — это не свод законов. Это способ задавать вопросы. Ты умеешь их задавать. Остальное — дело техники.

Глава 4. Армия

После выпускных экзаменов Володя поступил в сельскохозяйственный институт на кафедру автотранспортного хозяйства — АТХ, как передовик производства. Подал документы, ждал начала учебного года, а пока работал в колхозе механизатором. Всё складывалось как надо. Отец, узнав о поступлении, одобрительно кивнул — это означало, что он доволен.

Занятия начались в сентябре. Володя втянулся в учёбу, ему нравилось: чертежи, расчёты, устройство двигателей. Всё, что знал с детства руками, учил в школе на курсах, теперь обретало формулы. Но через несколько месяцев пришла новость: приказом министерства обороны военную кафедру в институте отменили. А следом — повестка. В этот год был недобор, и призывали всех, кто не успел забронироваться.

Он приехал домой на выходные и сказал отцу прямо:

— Я забираю документы из института и иду служить.

Отец долго молчал, потом сказал:

— Хозяин — барин. Решил — служи.

Мать заплакала. Сын обнял её и сказал:

— Я вернусь. После армии восстановлюсь, если что на заочном. Всё будет нормально.

Володя и предположить не мог, что через несколько лет, когда уедет на Север, переведётся из Самарского СХИ в Тюменский индустриальный институт и закончит его уже не как инженер АТХ сельхозпредприятий, а как инженер-механик АТХ нефтяных и газовых. Но это будет потом.

В ноябре 1988 года его призвали.

Поезд прибыл под Ленинград ночью. Мокрый ветер с Финского залива ударил в лицо, едва новобранец вышел на перрон. Казарма встретила запахом креозота, потных портянок и гуталина. «Здесь даже небо другое — низкое и чужое», — подумал он. Радиотехнические войска, длинное серое здание с облупившейся краской на окнах. По утрам, когда рота выбегала на зарядку, с залива дул пронизывающий ветер — сырой, ничуть не похожий на сухой степной воздух Утёвки. Первое время Володя мёрз, потом привык.

Здесь он впервые увидел настоящие магнитометры — феррозондовые, применявшиеся в системах обнаружения магнитных аномалий. Пеленгаторы, способные засечь передатчик за сотни километров. Осциллографы с зелёной развёрткой, которая плясала, реагируя на малейшие изменения поля. Всё, что в радиокружке казалось вершиной техники, здесь было повседневностью, на которой теперь учили работать.

Капитан Рябов, командир взвода, был невысоким, сухощавым, с сединой на висках и усталыми глазами. Носил очки с треснутым стеклом — левое пересекала тонкая, как волос, трещина, — и никогда их не менял, потому что «привык». На столе в каптёрке стояла фотография сына — мальчишки примерно того же возраста. Рябов заметил, как молодой солдат смотрит на осциллограф, и однажды вечером, после развода, подозвал его к себе.

— Младший сержант, — сказал капитан, — ты на приборы смотришь, как на живые. У тебя что, техническое образование?

— Никак нет, товарищ капитан. Самоучка. Правда, успел семестр в институте отучиться, пока военную кафедру не отменили.

— Семидесятый? — неожиданно спросил Рябов.

— Так точно. Оттуда.

Тот кивнул, будто что-то для себя решил.

— Тогда переводись на сверхсрочную. С твоей головой и руками — в институт поступишь, офицером станешь.

Володя смутился. Но ответил честно:

— Никак нет, товарищ капитан. Хочу разобраться с одной идеей.

— С какой?

— Если честно — с гравитацией.

Рябов помолчал. Потом хмыкнул, снял очки, протёр их рукавом. Посмотрел на собеседника пристально — и вдруг улыбнулся. Солдат впервые видел, чтобы командир мог улыбаться.

— Ты далеко пойдёшь, младший сержант. Если не сопьёшься на гражданке.

И ушёл. А Володя запомнил эти слова.

Служба шла своим чередом, и однажды произошло то, что выделило его среди сослуживцев. Уже вторую неделю связь на одном из направлений страдала от странных помех — низкочастотного гула, который накладывался на сигнал и делал переговоры почти неразборчивыми. Офицеры грешили на атмосферные условия, но те не менялись. Младший сержант попросил разрешения разобраться.

Взял переносной пеленгатор, настроил на частоту помехи и пошёл по кабельным трассам. Шёл недолго — через плац, мимо складов, к дальнему углу части, где стояла резервная дизельная. Помеха усиливалась с каждым шагом. Внутри, у распределительного щита, обнаружился источник: плохо заземлённый генератор, который выдавал наводку прямо в сеть. Кто-то из молодых солдат, монтировавших оборудование, поленился забить штырь как следует.

Володя пере подключил заземление, зачистил контакты и доложил дежурному. Через час связь очистилась. Командир части объявил ему благодарность, а Рябов, проходя мимо, бросил:

— Соображаешь, младший сержант. Из тебя толк выйдет.

Тот молча кивнул. Не гордился — просто решил задачу. Как в детстве, когда искал «лису» в лесу. Только теперь ставки были другие.

Тянулись долгие караулы на морозе, когда ветер с залива пробирал до костей, а ты стоишь с автоматом на плече и смотришь на серое небо. Была тоска по дому. Володя писал письма родителям — длинные, на нескольких страницах. Одно запомнил особенно отчётливо:

«Мама, папа, у меня всё хорошо. Кормят нормально, не болею. Тут есть один прибор — магнитометр, с его помощью ищут подводные лодки по магнитным аномалиям. Я думаю, если его переделать, можно искать не лодки, а аномалии поля. Но пока не знаю, как. Скучаю. Володя».

Ответ от отца пришёл через месяц. Письмо было коротким: «Здравствуй, сын. Пишешь ты хорошо, по делу. Занимайся, раз нравится. А гравитацию, если что, дома победишь. Мы ждём. Отец». Солдат перечитал это письмо трижды и спрятал в нагрудный карман. Оно лежало там до самого дембеля.

Однажды вечером, перед отбоем, он сказал сослуживцам:

— А знаете, я придумал, как победить гравитацию.

Поднялся смех. «Ты, Кондрашев, перегрелся на радаре. Ложись спать». «Смотри, чтобы тебя в санчасть не направили». «Гравитацию он победит — а сапоги почистить не можешь». Володя улыбался вместе со всеми, но внутри сидела уверенность, которой не нужно подтверждения.

Только один парень не засмеялся. Связист из Сибири, чаще всего молчавший, и всегда с наушниками. Вдруг сказал:

— А может, и правда. Вот мой дед говорил: земля живая. Может, у неё и сила есть.

Эти слова тоже запомнились.