Владимир Болонов – Набор для бога (страница 7)

Осенью, в один из приездов к родителям, Володя встретил Сергея. Брат сидел на кухне, осунувшийся, с потухшим взглядом. К тому времени он уже развёлся с женой и жил у стариков — ни дома, ни работы, ни семьи.

Володя вышел на крыльцо. Следом, прихрамывая, выбрался отец. Они стояли молча, глядя на степь, где уже было заметно наступление зимы, а солнце садилось за лесополосу.

— Ты изменился, сын, — произнёс отец негромко. — Здорово изменился. Деньги теперь уже не считаешь. На людей смотришь оценивающе, как на товар. Ты уже не тот, кем я учил тебя быть, не как раньше.

Младший сын молчал.

— Останься человеком. Каким был, когда мы вместе работали. Брату помоги. Ему тяжело.

Вечером, за семейным ужином, Володя предложил Сергею возглавить ломбарды. Переехать в его квартиру. Жить по-человечески. Брат долго отнекивался, но согласился. Володя взял с него слово: развивать бизнес и помогать родителям. Сергей поклялся.

В течение недели он передал брату дела, объяснил тонкости, собрал дембельский дипломат и купил билет на Север. Уезжал не навсегда — работал вахтами, иногда возвращаясь в Самару между сменами.

Нижневартовск встретил суровой зимой. Мороз под сорок, ветер с болот пробирал до костей. Город стоял на сваях — вечная мерзлота не позволяла строить иначе. Володя снял угол в общежитии и поступил в местный учебный комбинат — школу подготовки кадров. Три месяца изучал устройство буровой, технику безопасности, технологию бурения. А потом получил распределение на Самотлор — помощником бурильщика. Начались бесконечные вахты.

Посёлок располагался в паре часов езды от города, среди заснеженных болот и редких сосен. Жили на вахте — в вагончиках, разбитых на две секции. В каждой — четыре спальных места, и вечно мокрые ватники у входа сушились на верёвке.

Пахло нефтью, мокрой одеждой и потом. За окнами выл ветер, задувая в щели, которые затыкали ватой из старых матрасов. В вагончике было жарко от батарей — топили щедро, подключали к котельной на буровой, благо нефть рядом, — но по полу тянуло холодом. По утрам вода в ведре затягивалась ледяной коркой.

Работали вахтами: две недели на месторождении, две недели отдыха. Володя вставал затемно, пил горячий чай из жестяной кружки и шёл к буровой. Работа была тяжёлой, но он не жаловался — привык с детства. Мужики вокруг были разными: кто-то приехал за длинным рублём, кто-то прятался от алиментов, кто-то просто бежал от прошлого. Но на вахте все держались друг за друга — без этого было не выжить.

Сосед-татарин, бурильщик из Казани, угощал домашним чак-чаком — его жена передавала каждую оказию. Володя впервые попробовал эту сладость, запивая крепким чаем, и подумал: «Вкус детства. Как мамины печенья». Иногда по вечерам мужики собирались в штабе, смотрели старый телевизор, травили байки. Один, пожилой оператор с седыми усами, всё любил повторять: «Нефть — она кровь земли. К ней с уважением — и она к тебе с милостью». Володя слушал и думал: «Как поле. Как опилки».

Он писал письма Лене — учительнице биологии, с которой познакомился незадолго до отъезда. Длинные, подробные, на нескольких страницах. Рассказывал про Север, про работу, про то, как скучает. Она всегда отвечала, каждое письмо согревало, оставляя надежду, и он перечитывал их по нескольку раз. Родителям тоже писал — коротко, по-мужски: «Жив, здоров, работаю».

В 2001-м Володя приехал в Утёвку в отпуск. Лето, жара, пахло полынью и нагретой землёй. Вошёл в родительский дом — и замер.

Мать сидела на кухне, заплаканная. Отец молча стоял у окна и курил. Сергей лежал в своей комнате на продавленном диване — пьяный, небритый, в мятой рубахе. От него разило перегаром и застарелым потом.

— Ломбарды спустил, — тихо сказала мать. — Всё, что было.

Володя молчал. Внутри поднималась ярость, но он погасил её — не для того, чтобы простить, а чтобы не сломаться. На следующий день поехал в Самару, в офис, где когда-то работал. Голые стены, пыль на полу. Открыл сейф — внутри пусто. Только записка, сложенная вчетверо: «Прости, брат. Так получилось».

И оловянный солдатик. Тот самый, с отломанным штыком, которого Сергей подарил ему на семилетие. Володя взял игрушку в руки. Солдатик был холодным. Сжал его в кулаке — острый край отломанного штыка впился в ладонь, но пальцы не разжались.

Просто сел на пол рядом с сейфом и долго сидел так, привалившись спиной к холодной стене. Перед глазами всплыли обрывки: поджатые губы Сергея за столом, когда отец читал статью, его спина, исчезающая во дворе, когда сам он уходил в армию. Мозаика сложилась. Это была не случайность. Не пьяная дурь. Это была система.

Внутри была не ярость — пустота. Будто что-то вырезали, и на этом месте осталась дыра.

Он распродал остатки, рассчитался по долгам. Сергея не выгнал — договорился со знакомым фермером в Утёвке, чтобы тот взял его под начало, оставил денег на первое время. Условие: работаешь честно — я тебе помогу встать на ноги. Брат обещал. Мать говорила: «Он исправится, вот увидишь». Володя кивал, но внутри уже предвидел итог.

В 2003-м уволился с Севера, открыл ИП в Самаре и устроил Сергея к себе — забрал на ремонт квартир и строительство коттеджей. Дал долю в бизнесе. Тот работал старательно, не пил, даже начал встречаться с женщиной. Володя вновь поверил. Мать убедила. Но позже понял, что опять ошибся.

Через полгода Сергей исчез, занял и проиграл деньги. В офис пришли братки в кожаных куртках, но сейф был пуст, рассчитаться за брата оказалось нечем. Володя переписал имущество фирмы на подставных лиц, получил расписку брата и разорвал её.

Стоя над клочками бумаги со знакомым почерком, осознал, что прощать не за что. Не потому, что обида была слишком сильной. А потому, что нечего прощать. Человека, которому он верил, не существовало никогда. Это был мираж, который просто растаял.

Володя приехал к родителям и заперся в гараже на сутки. Не пил. Не плакал. Просто разбирал старый моторчик от комбайна — тот самый, который когда-то сжёг в своей комнате, — и собирал обратно. Разобрал снова. Собрал снова. Руки были в мазуте, спина ныла от долгого сидения на корточках, но эта боль была почти приятной — она напоминала ему, что он ещё жив, что он ещё может что-то делать, что-то чинить. Через день вышел, умылся ледяной водой из-под крана, посмотрел в зеркало и сказал:

— Больше никогда.

Оставил оловянного солдатика на верстаке. Погасил свет, закрыл гараж и начал собираться обратно на Север.

Глава 7. Голова вместо спины

Володя вернулся на Север, Лена поехала с ним, первым делом они обменяли самарскую квартиру. Однокомнатная в старом доме на набережной ушла с доплатой, а взамен получили двухкомнатную в новом доме в центре Нижневартовска — с горячей водой, с балконом, с видом на заснеженные улицы. Лена, увидев квартиру, заплакала. Муж стоял в дверях, мял шапку в руках и не знал, куда деться от счастья.

Свадьбу отметили скромно, в кругу немногих друзей, что остались жить на Севере. Невеста надела платье — не подвенечное, а просто лучшее, что у неё было. Жених надел костюм, купленный вскладчину с будущей женой. Расписались в загсе, посидели в кафе, потом гуляли по городу, и снег падал на плечи.

Лена стала работать в местной школе — вела биологию у старших классов. Приходила поздно, уставшая, но никогда не жаловалась. Муж всё так же работал вахтами, бурильщиком на буровой. Жизнь пошла размеренная, трудовая, с редкими выходами в кино и обязательными письмами родителям в Утёвку.

А потом случилась авария.

При подъёме бурового инструмента во время разборки свечей остаточное давление подбросило свечу. Она буквально взлетела на крюкоблоке — тяжёлая, стальная. Рядом стоял помбур, молодой парень, который не успел среагировать. Володя оставил пульт и бросился к нему — не думая, предотвратил трагедию. Успел оттолкнуть парня. А сам попал под удар.

Свеча достала по касательной, но этого хватило. Удар отбросил его на клиновую, и позвоночник пришёлся о стальной выступ. От боли он потерял сознание. Потом она вернулась — не такая, как при ожоге или порезе. Глубинная, идущая откуда-то изнутри, от самого основания тела.

С буровой увезли на скорой. В больнице, куда доставили пострадавшего, собрался консилиум. Диагноз звучал как приговор: раздроблен хрящевой диск, смещение позвоночника, перелом лучезапястного сустава левой руки, трещина в голеностопе. Собирали два с лишним месяца. Сначала — операция на позвоночнике. Потом — гипс, капельницы, неподвижность. Потом — снова операция. Потом — долгое, мучительное восстановление.

Лена была на четвёртом месяце беременности. Приходила каждый день, сидела у кровати, держала за руку. Володя смотрел на жену — бледную, с тёмными кругами под глазами — и думал: «Я не могу её подвести. Не могу оставить одну с ребёнком». И от этой мысли сжимал зубы и терпел.

Выписали только через два с половиной месяца. Диагноз в выписке был сух: «К тяжёлому труду не годен». Он вышел из больницы, опираясь на палочку, и вдохнул морозный воздух. Жив. Но что теперь?

Лена встретила мужа на крыльце. Они постояли молча, глядя друг на друга. Потом взяла его под руку, и они пошли домой. Медленно. Очень медленно.

Дома всё стало иначе. Просыпался поздно, потому что спешить было некуда. Пил чай, сидел у окна. Несколько раз пытался помочь — подмести пол, вынести мусор. После каждого раза боль возвращалась, и он снова ложился на диван. Смотрел, как Лена, уже с тяжёлым животом, тащит сумки из магазина, и отворачивался к стене. Просить о помощи не умел. Принимать её — не привык.