Владимир Болонов – Набор для бога (страница 3)
Володя слушал и кивал. Он понимал: настоящий вкус — здесь. В степи, под крик жаворонков, с калачом из печи и компотом из сухофруктов. Никакое «Седьмое небо» не сравнится.
В конце дня, когда бункер был полон, они останавливались на обочине. Солнце уже садилось за лесополосу, и степь становилась золотой. Отец закурил, смотря на пыльный горизонт.
— Ты запомни, — сказал он однажды. — Человек не только для удовольствия живёт.
Володя молчал.
— Дом поставить. Дерево посадить. Детей поднять, — отец выбил трубку о сапог и вновь набил. — Чтобы после тебя не пусто было. — Он кивнул на поле. — Земле тоже отдавать надо.
— А счастье? — спросил Володя.
Отец пожал плечами.
— Счастье — когда день не зря прошёл. Читал я Шолохова. «Поднятая целина». Кто пахал — тот и хозяин. А кто только потребляет — тот гость на этом свете.
— А если я не хочу пахать? — спросил Володя. — Если хочу понять, как оно устроено?
Отец помолчал, затянулся трубкой.
— Тогда паши головой. Это та же борозда, только глубже. И урожай с неё — не зерно, а правда.
Володя запомнил эти слова на всю жизнь.
В дождь, когда работы останавливались, он оставался дома и читал. Однажды попалась старая «Техника — молодёжи» со статьёй об опытах одного советского биолога. Статья называлась «Загадка экранированной икры», и в ней говорилось: исследователь экранировал металлической сеткой две одинаковые камеры с оплодотворённой икрой лягушек. В обычной головастики развивались нормально. В экранированной — не развился ни один. Уродцы, которые вскоре погибли.
— Это потому, что экран задерживает нечто, — прочитал Володя вслух. — Нечто, что идёт из космоса или от ядра Земли.
Он обвёл эту фразу карандашом и долго сидел, глядя на неё. В комнате было тихо, только половицы иногда поскрипывали в доме. За стеной у Сергея играло радио. А Володя думал:
«Если это правда, — значит, поле Земли не просто выдумка».
Он не знал, прав ли тот биолог. Никто не воспроизвёл этот опыт чисто — по крайней мере, он не нашёл таких публикаций. Но он знал, что это надо проверить. Когда-нибудь. Когда у него будет всё необходимое.
Он закрыл журнал, потом снова открыл и перечитал абзац про экранированную камеру.
За стеной у Сергея играло радио.
Володя взял карандаш и поставил на полях вопросительный знак, и ещё долго сидел.
Глава 2. Радиокружок
Осенью Володя записался в радиокружок при Доме пионеров.
Подвал, где проходили занятия, был тёплым и сухим, пах канифолью. Запах въедался в одежду намертво, и мать потом долго проветривала куртку сына на крыльце.
Чтобы записаться, пришлось выдержать отбор. Целый месяц кандидат ходил на курсы приёма азбуки Морзе — сидел в наушниках, учил точки-тире. Из двадцати человек осталось четверо. Валерка, друг и одноклассник, бросил через неделю — скучно. Володя остался. Ему нравилось вытаскивать сигнал из треска и шума. Почти так же он смотрел на опилки под магнитом — ждал, когда беспорядок вдруг сложится во что-то понятное.
Руководитель, Иван Петрович, был фронтовиком. Про войну не рассказывал. Когда кто-то из мальчишек паял не туда, замыкал контакты, снимал очки и говорил: «Я под Кёнигсбергом за три дня спаял рацию из трофейного хлама. Не для того, чтобы вы повторили. Для того, чтобы умели». Пальцы у него были закопчённые, но двигались точно — мог припаять провод к контакту так, что шов не разглядишь.
Однажды Володя принёс руководителю свой первый приёмник на трёх транзисторах. Иван Петрович молча покрутил плату в руках, поднёс к глазам, осмотрел каждую пайку. Подросток стоял рядом и ждал. Наконец фронтовик снял очки, протёр их замшей.
— Ты не паяешь, — сказал он. — Ты думаешь.
И вернул плату. Володя вышел из подвала с приёмником в руках и только на улице понял, что это была похвала.
— Смотри, — говорил он Саньке на следующем занятии, поднося магнит к опилкам через стекло. Опилки зашевелились и выстроились в дугу. — Они чувствуют его. Поле везде. Как воздух.
Санька чихнул — у него была аллергия на канифоль.
— Ты вообще странный, Вован. Не зря тебя Энциклопедией называют. Все нормальные пацаны на великах гоняют.
— Ты не понимаешь. Это круче велосипеда.
Санька пожал плечами и пошёл паять свой приёмник.
В тот же вечер Володя попросил у отца старый электромотор от комбайна. Тот кивнул на полку в гараже — молча, не спрашивая зачем. Мотор был в промасленном корпусе, пах горелой изоляцией. Юный экспериментатор притащил его в комнату, водрузил на дубовый стол. Разобрал, вынул ротор — стальной цилиндр с обмоткой, — потратил полдня, создавая установку. Руки дрожали от нетерпения. Порезался о край металла, но даже не заметил.
Для питания взял старый мотоциклетный аккумулятор — шесть вольт, тяжёлый, с облупившейся эбонитовой крышкой. Отец отдал его молча, просто кивнув на полку в гараже. Аккумулятор пах кислотой и старым свинцом. Притащив его в комнату, Володя подключил к мотору.
Ротор крутился. Остановленный пальцем — больно, искры, запах горелого, — он через минуту был запущен снова.
Амперметр показывал почти те же цифры. Никакой экономии.
— Не работает.
Сидя над неподвижным ротором, Володя размышлял. Может, ошибка в схеме. Может, в статье. А может, эффект вообще существует только на бумаге. Но в статье были графики, цифры, ссылки на лабораторные журналы. Если это обман — очень умелый. Если правда — почему не воспроизводится?
Отец заглянул в комнату, привлечённый запахом горелого.
— Чего не работает?
— Эффект памяти. Не могу его поймать.
Отец помолчал, прислонившись к дверному косяку.
— Я в технике тоже не сразу разобрался. Главное — была бы цель и желание.
Постоял ещё немного, глядя на разобранный мотор, на опилки, рассыпанные по стеклу. Потом вышел.
Володя не бросил. Но на время отложил. Если эффект есть — он должен воспроизводиться. Если нет — значит, где-то ошибка. И то и другое стоит проверить. Но не сейчас. Сейчас не хватало знаний, чтобы понять, где ошибся он сам — или где ошибся автор статьи.
Установка была отодвинута на край стола. Магнит остался лежать рядом, на стеклянной пластине. За окном уже темнело.
Володя закрыл блокнот и погасил лампу.
Зимой 1984 года Иван Петрович впервые разрешил ему остаться после занятий.
Настоящий взрослый приёмник стоял в углу подвала, в тяжёлом деревянном корпусе, с ручками настройки, отполированными чужими ладонями до янтарного блеска. Обычно к нему не подпускали никого из младших — только старшие, и то под присмотром. Но Иван Петрович, заметив, с каким лицом ученик разглядывает этот аппарат, однажды сказал: «Ладно, присаживайся. Только не крути что попало. И наушники не снимай, пока я не разрешу».
За окнами шёл снег. Фонарь у входа в Дом пионеров горел жёлтым, и свет его падал на сугробы, делая их похожими на поверхность другой планеты. Мороз был такой, что стекло в раме потрескивало, а изо рта шёл пар, пока Володя спускался по лестнице. В подвале было тепло — грела батарея и лампы, — пахло канифолью и нагретым металлом. Тишина стояла такая, что было слышно каждое движение.
Иван Петрович сидел за своим столом, пил чай из гранёного стакана в подстаканнике, листал какой-то журнал. Володя сел перед приёмником, поправил наушники — тяжёлые, с толстыми поролоновыми амбушюрами, которые пахли пылью и чужим табаком, — и включил питание.
В уши хлынул целый мир.
Не музыка. Не передачи. А треск, шипение, далёкие голоса, прорывающиеся сквозь шум, как крики из-под воды. Обрывки позывных — короткие, как уколы. Атмосферные разряды — сухие щелчки, похожие на звук лопающейся льдинки. Где-то далеко, на грани слышимости, кто-то передавал метеосводку на французском. Ещё дальше — едва различимая речь на арабском. Эфир гудел, шипел, переливался, и Володя вдруг понял: в нём не существовало тишины. Чем дольше он слушал, тем меньше пустоты оставалось в мире.
Медленно поворачивал ручку настройки. Старая верньерная передача позволяла смещаться на волосок, на десятую долю миллиметра, и каждое движение открывало новый слой — словно под шумом открывался ещё один шум. Голоса наплывали друг на друга, гасли, снова возникали. Где-то пищала азбука Морзе — точка-тире-точка-тире, — и Володя машинально перевёл: «CQ, CQ» — общий вызов, кто-то искал связь. Он уже мог различать стиль работы операторов: один работал чётко, почти по-военному, другой — неровно, по-любительски.
Вдруг он услышал сигнал.
Странный. Неритмичный. Словно кто-то нажимал на ключ без всякой системы: то три точки подряд, то пауза, то длинное тире, то снова пауза. И всё это — на одной и той же частоте, очень слабо, почти на грани помех. Володя замер. Пальцы привычно легли на карандаш. Попытался записать последовательность: точка-точка-точка... пауза... тире... пауза...
Сигнал исчез.
Он подождал минуту. Другую. Покрутил ручку чуть влево, чуть вправо — шум, голоса, морзянка, но того сигнала не было. Снял наушники, протёр уши, снова надел. Ничего.
— Что там у тебя? — спросил Иван Петрович, не поднимая головы от журнала.
— Не знаю. Какой-то сигнал. Странный.
— Помеха, — спокойно сказал руководитель. — Или чья-то шутка. Не забивай голову.
Володя кивнул, но внутри засело. Слишком ровной была эта «помеха». Слишком повторяемой. Карандаш уже был убран, а мысль осталась: сигнал появился ровно в девять часов. Что это значит, он не знал. Но время запомнил.