Владимир Болонов – Набор для бога (страница 2)

Мир схлопнулся. Без вспышки. Без удара. Просто пространство вдруг перестало быть пространством. Тело стало невесомым. Реальность исчезла. Остался только гул. Низкий. Глубокий. Давящий.

«Главное — не перепутать ступеньку», — успел подумать он.

А потом вспышка полоснула по глазам. Резкий запах озона хлынул в лицо. И сразу следом — другой запах. Горький. Степной. Полынь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕТСТВО, ЮНОСТЬ, ЖИЗНЬ (1983–2011)

Глава 1. Коробка на крыльце

Август 1983 года. Уборка шла полным ходом.

Отец поднял его затемно. Володя сбросил одеяло, натянул джинсы, не застёгивая ремня, и выскочил в сени. Дверь, разбухшая от росы, поддалась только с третьего толчка. Босые ноги обожгло холодом. Он пробежал по тропинке в сад, к сортиру за яблонями, уклоняясь от низких веток.

Когда возвращался обратно, заметил на нижней ступеньке коробку. Картонную, с ярким рисунком. «Набор юного физика». Наклонился, поднял. От коробки шёл запах свежей типографской краски, и лёгкий металлический привкус остался во рту. На крышке, сбоку, было выведено: «С днём рождения».

В семье день рождения был только у него. Значит, ему.

Разглядывать было некогда. У правления уже гудел грузовик, собиравший механизаторов на работу. Володя сунул коробку в сени, на лавку, и побежал, одеваясь на ходу.

У правления, в сером рассветном воздухе, мужики уже грузились в кузов. Отец сидел у борта, молча кивнул, когда сын забрался рядом. Грузовик тронулся, и они поехали к полям — туда, где с вечера остались комбайны.

На месте началось традиционное утро. Помощники комбайнёров — такие же пацаны, как Володя, — набивали шприцы солидолом и шприцевали узлы: втулки, подшипники, шарниры. Механизаторы проверяли натяжение ремней и цепей, настройку решёт, давление в колёсах. Потом приезжал заправщик, и пока он по очереди заправлял комбайны, помощники сметали пыль с воздухозаборников на радиаторах охлаждения и продували воздушные фильтры.

С наступлением рассвета комбайны один за другим выстраивались в поле. Солнце ещё не вошло в полную силу, и пока было прохладно, Володя сидел в кабине рядом с отцом и следил за работой механизмов: мотовило наклоняло колосья, жатка срезала, барабан обмолачивал. Хлеб стоял стеной.

Уже вечером, когда они снова были на месте, а бункер наполнился и они остановились на обочине в ожидании разгрузки, отец вдруг вспомнил:

— Ты что там нашёл утром? На крыльце.

Володя словно застыл от вопроса. Он и забыл про коробку.

— Да не знаю. Какая-то посылка.

— Ну, вечером глянешь.

Домой вернулись затемно. Володя, пахнущий соляркой и хлебной пылью, вошёл в сени и взял с лавки коробку. Прошёл в свою комнату, сел за дубовый стол, зажёг лампу. Открыл.

В пенопластовых ячейках лежали: батарейный блок, моторчик с шестерёнкой, катушка медного провода, пара лампочек, магнит в отдельном углублении и пакетик с металлическими опилками.

И ещё много чего, но он взял опилки, высыпал щепотку на стеклянную пластину. Поднёс магнит.

Опилки зашевелились.

Пальцы замерли над стеклом.

Он подвёл магнит ближе. Опилки вздрогнули не сразу. Сначала — едва заметно. Потом начали выстраиваться. Парень прищурился. Где начинается поле? На каком расстоянии? Почему именно так?

Он подвинул магнит ещё раз. Опилки снова сложились в ту же дугу. Точь-в-точь.

Пять раз. Десять.

Каждый раз — та же дуга. Словно помнили.

За окном уже прокричали первые петухи. Скоро снова вставать. Опять в поле.

Володя осторожно ссыпал опилки обратно в пакетик, но на стекле всё равно осталась тонкая серая дуга. Он провёл по ней пальцем. Потом погасил лампу.

Он сидел в темноте и думал о том, как всё началось.

После седьмого класса отец взял Володю помощником комбайнёра. А началось всё с того разговора.

Когда Володя пришёл из школы и увидел у одноклассников джинсы — настоящие, тёмно-синие, с жёлтой строчкой и кожаным лейблом на заднем кармане. Не те, что шили на фабрике «Москвичка», а фирменные. Дома он попросил мать:

— Мам, купи джинсы.

— Проси у отца. Ты папкин сын.

Набравшись смелости, он подошёл вечером к отцу, когда тот курил на крыльце после смены.

— Пап, мне бы джинсы. Как у ребят.

Отец затянулся трубкой, выпустил дым в сторону огорода и сказал спокойно:

— Всё это блажь. Хочешь джинсы — иди работай.

И Володя пошёл. В то же лето он впервые сел за штурвал комбайна. Не потому, что мечтал о джинсах. А потому, что понял: отец не отказывает. Он учит. И джинсы — это не про штаны. Это про то, кто ты есть.

Комбайн у них был — СК‑5 «Нива», красный, с белой кабиной. На старых версиях кабины не было — только брезентовый навес и откидное сиденье для помощника, которое в шутку называли «табуреткой». У них кабина уже имелась, и Володя сидел рядом с отцом, глядя, как хлебное поле уходит под жатку.

Уборка шла прямая — с мотовилом. Хлеб стоял стеной, мотовило наклоняло колосья, жатка срезала, и дальше барабан с насечками-рифами обмолачивал зерно. Комбайн грохотал так, что за километр разбегалась вся живность. В кабине пахло соляркой, горячим металлом и хлебной пылью. Зерно сыпалось в бункер с глухим шорохом, солома вылетала из копнителя жёлтой рекой и укладывалась в валки.

Новичок, впервые увидев вращающуюся жатку и вариаторы по бокам, не решился бы подойти. Но Володя не был новичком. Он вырос на технике с пяти лет. Каждые выходные, каждые каникулы — с отцом. То в поле, то в ремонтной мастерской, среди мужиков, их баек и разговоров. Сам уже пропах соляркой и был перепачкан мазутом не хуже отца.

Отец учил его всему. Как настроить мотовило, чтобы колос не перебивало. Как регулировать барабан, чтобы зерно не травмировать. Как следить за вентилятором, чтобы полова уходила. Голос у него был глуховатый, с лёгкой хрипотцой — он редко говорил громко, но каждое слово Володя впитывал. То, что видел раньше, теперь делал сам.

Однажды комбайн встал посреди поля. Забился барабан.

Отец заглушил двигатель. Тишина после грохота показалась оглушительной — звенело в ушах, и было слышно, как остывает металл и как где-то высоко, в небе, поёт жаворонок. Они вышли из кабины. Солнце палило нещадно. Отец осмотрел барабан, ослабил натяжитель, вычистил забившуюся полову. Володя подавал ключи. Пот лил ручьём, мазут въедался в ладони, но через час барабан снова загудел. Отец вытер лоб рукавом и сказал:

— Техника любит терпение. Как и земля. Ты это запомни.

Обычно, после обеда, когда жара становилась невыносимой и отец уставал.

— Ну, сынок, теперь ты, — говорил он, останавливая комбайн. — А я пойду в тень, отдохну.

Володя садился за штурвал. Включал мотовило, подавал жатку, ведя комбайн ровно, как по струне. Срезанные колосья летели в барабан, чистое зерно сыпалось в бункер, а из копнителя вылетала солома, укладываясь в копны позади. Иногда он оглядывался на отца — тот сидел под деревом, курил трубку, щурился на поле. И Володя улыбался. Справлялся. После ужина отец снова принимал управление, а Володя уходил отдыхать — но не спал, а сидел тут же, в тени, слушал, как грохочут комбайны, как мужики, свободные от работы, травят байки про рыбалку, футбол, новости.

Он мог бы работать так бесконечно. Но школу надо было заканчивать, а мать хотела, чтобы он учился.

За два с половиной месяца летних каникул Володя зарабатывал по тем временам огромные деньги — от пятисот до семисот рублей. Взрослые механизаторы получали больше, но для пацана, который ещё и в школе не доучился, это было целое состояние.

Перед началом учебного года он с друзьями ездил в город, на толкучку. Одни, без родителей. Выбирали сами: кто джинсы, кто кроссовки, а кто просто за компанию. Фирменные, не подделку — он уже научился отличать. И денег хватало ещё на всякие мелочи: билеты в кино, поездки к родственникам на каникулах, мороженое девчонкам.

Сергей, старший брат, смотрел на это и молчал. Ему всё покупала мать. Он не работал в поле — говорил, что нужно готовиться к экзаменам, хотя на самом деле просто не хотел. И каждый раз, когда Володя возвращался с толкучки в обновках, Сергей поджимал губы и уходил в свою комнату, плотно закрывая дверь.

Володя никогда не хвастался. Ни разу не сказал брату: «Смотри, что я купил». Просто вешал джинсы на спинку стула и садился за уроки. Он не гордился тем, что зарабатывает. Он просто знал: это его. Не подарок. Не милость. Его.

Когда наступало время обеда, из колхозной столовой приезжала повариха — тётя Нюра, дородная женщина в белом переднике. Она расстилала скатерть прямо на земле, в тени деревьев, и разливала по тарелкам первое — горячий борщ, наваристый, с мясом. Пар поднимался столбом. Потом в эти же тарелки раскладывала второе — гречневую кашу с тушёнкой. А потом был компот из сухофруктов, густой и сладкий, вприкуску с калачом, выпеченным в печи. Калач был румяным, с хрустящей корочкой, и от него шёл такой запах, что слюнки текли.

Отец, отодвинув пустую тарелку, закурил трубку и сказал:

— Это тебе не в Москве, в ресторане «Седьмое небо». Мы там были с твоей матерью, когда ездили к её двоюродному брату. Он в московском институте работает, в лаборатории, ещё и преподаёт. Доктор физико-математических наук. Мы с матерью тебя в честь него назвали. Ну так вот еда там, может, и вкусная, но всё равно не то. А здесь — степь, жаворонки, хлеб из печи. Настоящее.