Владимир Благих – Две дороги: сборник (страница 1)
Две дороги: сборник
Две дороги: сборник
Аннотация
Две повести — два мира, два испытания свободой.
В мистической притче «Апокриф о свободе» Мастер и Маргарита в пасхальную ночь становятся свидетелями древней драмы, где искуситель, предательство и выбор переплетаются в один узел. Что, если зло — лишь пустота, притворяющаяся силой? И что сильнее: чудеса или свобода человека сказать «нет»?
Историческая драма «Где дорога приведёт» переносит читателя в римскую Галлию II века. Центурион Марк, привыкший подчиняться приказам, сталкивается с приказом, который не может выполнить. Отказ стоит ему всего, но именно этот шаг открывает путь, где встречаются бывший палач со скрежетом зубов, христианский учитель, улыбающийся перед казнью, и загадочная статуя с фонарём, загорающимся только на распутье.
Обе истории — о том, как маленькое «нет» превращается в большой путь, как пустота внутри оборачивается любовью, и как выбор, сделанный однажды, отзывается в вечности.
Апокриф о свободе
Пасхальная мистическая притча
Дисклеймер
Данное произведение является художественной притчей и не претендует на богословскую, историческую или иную достоверность. Все персонажи, события и диалоги, включая образы Иешуа, Денницы, библейских и булгаковских героев, представляют собой авторский вымысел и творческое переосмысление. Книга не ставит целью оскорбить религиозные чувства верующих и не является пропагандой каких-либо доктрин.
Рекомендуемый возраст: 16+ (содержит философские и этические дилеммы, сцены психологического напряжения).
Аннотация
Пасхальная ночь в Москве. Мастер и Маргарита встречают Воланда — и он показывает им не выдумку, а истинную подоплёку древней драмы. Почему Иуда предал? Почему Бог не остановил его? И что, если зло — лишь пустота, притворяющаяся силой?
Притча о свободе, которая дороже чуда.
Глава 1.
Москва. Ночь на Великую субботу
Запоздалое раскаяние уходящей зимы накрыло Москву мокрым снегом в ночь на Великую субботу. Апрельский снег — особенный: он падает не для того, чтобы лечь, а чтобы исчезнуть, коснувшись земли, словно просит прощения у города за долгие месяцы холода. К утру небо расчистилось, и мокрые мостовые заблестели как зеркала, и в них дрожали огни фонарей и золотые купола. Москва, уставшая от новостей, на несколько часов забыла обо всём, кроме одного — того, что случится этой ночью.
Мастер и Маргарита вышли из подвальчика в арбатском переулке, когда солнце уже клонилось к закату и тени от старых лип ложились на мокрый асфальт длинными, ломкими полосами. Подвальчик этот, неизвестно какими силами удерживаемый среди волн времени, всё так же пах старыми книгами, сургучом и ещё чем-то неуловимым — может быть, вечностью. Маргарита, закутанная в чёрный плащ с алым подбоем, поправляла на ходу перчатку. Алая перчатка из лакированной кожи — та самая, что они купили в ЦУМе неделю назад, когда Маргарита вдруг остановилась у витрины и сказала: «Хочу. Как воспоминание о той, первой». Мастер тогда промолчал, только взял её под руку — он давно привык к этим внезапным порывам, которые посещали её с той же неизбежностью, с какой по вечерам в подвальчике закипал старый чайник.
Они прошли мимо вереницы бутиков, растянувшейся от Столешникова до Рождественки, и Маргарита скользнула взглядом по освещённым витринам, где в этот поздний час уже гасили свет. За стёклами с антибликовым покрытием ещё угадывались силуэты манекенов в вечерних платьях, поблёскивали золотые пряжки сумок, мерцали россыпи стразов, — вся эта замершая роскошь казалась декорацией к спектаклю, который вот-вот начнётся. Мастер шёл чуть позади, поправляя воротник чёрного кашемирового пальто, того самого, что он приобрёл на Кузнецком мосту в бутике, где пахло дорогой кожей и молчанием. Он выглядел ровно так же, как в тот далёкий предвоенный год, когда Воланд покинул Москву, — с той лишь разницей, что в волосах Маргариты серебрилась седина, а у Мастера возле глаз залегли глубокие морщины. Время для них текло иначе: они не умерли и не воскресли в обычном смысле, но остались тенями великого романа — человека, который умер и воскрес в своём романе, и женщины, которая полюбила его навсегда. Им позволено было являться в город, когда вздумается, но Пасха тянула их с особенной силой.
Волхонка стояла пустая, словно город замер в ожидании чуда. Вокруг храма ни проехать, ни пройти — перекрытия, кортежи, мерцание синих маячков где-то вдалеке.
Но люди всё равно шли: с куличами, завёрнутыми в расшитые полотенца, с корзинками крашеных яиц, с трепетными огоньками свечей, прикрытых ладонями от сырого ветра. В воздухе смешивались запахи ванили, ладана и талой воды.
Они свернули на Басманную. Новая Басманная улица в этот час была пустынна и торжественна, словно замерла в ожидании. И там, в глубине палисадника, за чугунной оградой, стоял он — особняк Стахеева. Двухэтажный дворец в неогреческом стиле, возведённый в самом конце позапрошлого века архитектором Бугровским для золотопромышленника, племянника самого Шишкина, и обошедшийся хозяину в баснословный по тем временам миллион рублей. Фасад его, украшенный пилястрами и лепниной, был строг и величественен, но в этой строгости таилось обещание чего-то иного, скрытого от глаз случайного прохожего. В нишах второго этажа застыли бронзовые светильники в виде факелов, изготовленные в Париже. А перед домом, в центре палисадника, возвышался знаменитый фонтан «Богиня ночи» — чугунная женская фигура с электрическим фонарём в поднятой руке, тоже привезённая из Франции. Говорили, что в этом особняке, где смешались готика, мавританский стиль, барокко и неогреческий классицизм, где залы перетекали один в другой, словно миры, не имеющие между собой ничего общего, снимали передачи про экстрасенсов и колдунов. И действительно, даже сейчас, в пасхальный вечер, от дома веяло той особенной, тревожной мистикой, какая бывает только в местах, где время истончается до предела.
На мраморных ступенях, ведущих к дверям, обитым тёмным деревом, сидел Воланд.
Он был одет в дорогой темно-серый костюм, который сидел на нём с той небрежной элегантностью, что выдаёт обитателя иных, не подвластных времени сфер. На лацкане его пиджака поблёскивала заколка с крупным чёрным опалом — камнем обманчивых надежд и пустых мечтаний. В глубине опала, если приглядеться, переливались всеми цветами радуги крошечные искры, но свет их был холоден и не грел. Рядом, развалясь на нижней ступени, сидел кот Бегемот в крошечном цилиндре и с моноклем в глазу. Азазелло, прислонившись к одной из колонн портика, чистил апельсин ножом с костяной рукояткой, и движения его были точны и неторопливы.
— А, мои вечные москвичи, — проговорил Воланд, и голос его, низкий и обволакивающий, странным образом перекрывал тишину пустой улицы. — Явились. И правильно. Сегодня ночь, когда время истончается до предела. Вы слышите? — Он поднял палец. — Там, за горизонтом, снова неспокойно. А здесь — тишина. Тишина перед главным.
Мастер сел на ступеньку рядом с Бегемотом. Маргарита осталась стоять, положив руку ему на плечо. От мрамора тянуло холодом, и она поёжилась — точь-в-точь как в тот первый вечер, когда они встретились на Патриарших, только тогда на ней было весеннее пальто, а теперь плащ с алым подбоем.
— Я дописал роман, — тихо сказал Мастер. — Но чем больше я о нём думаю, тем меньше понимаю. Почему Он не остановил Иуду? Почему позволил сатане войти? Неужели этот… этот Светоносный оказался сильнее?
Воланд усмехнулся, и усмешка вышла горькой, как полынь.
— Сильнее? О, нет. Тут механика тоньше. Механика свободы. Хотите, я покажу вам, как это было? Не в вашем романе, а в той, единственной реальности, от которой ваш роман — лишь бледный слепок.
Он не стал дожидаться ответа. Воздух сгустился, запахло нагретым камнем, оливковым маслом и пылью. Вместо московской тишины — далёкий гул восточного
базара и гортанные крики. Вместо голых лип и чугунной ограды — узкие улочки, мощеные булыжником, и белые стены домов, розовеющие в лучах закатного солнца.
Глава 2.
Ершалаим. Ночь на четырнадцатое нисана
Они стояли во дворе дома первосвященника Каиафы. Сквозь призрачные стены Мастер и Маргарита видели богато убранную комнату, освещённую масляными светильниками. Их медные чаши были украшены чеканными виноградными лозами, и язычки пламени дрожали, отбрасывая на стены причудливые тени. В комнате сидели трое: сам Каиафа — грузный мужчина с лицом умного и жестокого политика, в одеждах из тяжёлого пурпура, расшитых золотыми нитями. Поверх его груди, прикреплённый золотыми цепочками к ефоду, сиял наперсник — четырёхугольный нагрудник с двенадцатью драгоценными камнями, по числу колен Израилевых. В свете масляных ламп камни эти — сардоникс, топаз, изумруд, рубин, сапфир, алмаз, гиацинт, агат, аметист, хризолит, оникс и яспис — мерцали таинственным, почти живым огнём, и на каждом было вырезано имя одного из сынов Иакова. Его тесть Анна — высохший старик с глазами-буравчиками, закутанный в тёмно-синий таллит с кистями, — сидел чуть поодаль, и сухие пальцы его беспрестанно теребили край одежды. Слуга внёс поднос с чашами вина, но Каиафа, не глядя, отмахнулся — не до того. А между ними, опершись на стол, стоял человек, в котором Мастер с содроганием узнал своего Пилата, но живого, настоящего, с каплями пота на высоком лбу. На нём был белый плащ с кровавым подбоем, и золото сбруи его коня, привязанного во дворе, тихо позвякивало в такт дыханию.