Владимир Березин – Рассказы (Binoniq) (страница 37)

«Вы где там жили, осмелюсь Вас спросить?

— Я жил в Тихвинском, это…

— Великолепный район, не нужно никаких пояснений. Это не в самом центре, но это и не пригород. В нескольких шагах — широченный проспект, немного подальше Марьина роща… И не мне Вас уговаривать, не мне, человеку природы, по-детски чистому, по-детски наивному, убеждать жителя Тихвинского переулка, которому достаточно повернуть налево, чтобы вдохнуть в себя тлетворное дыхание Бутырской тюрьмы…».

Я помню один дом рядом с Миусским сквером, разлапистый и странный, с чередою арок и проходов, освещённых ночью маяками-лампами. Я часто ходил через его внутренние дворы, возвращаясь домой, и дом этот запомнился мне навсегда, как моя первая пешеходная любовь.

Другие машины, приземистые и вспыхивающие чужой краской, стоят теперь в его дворах.

Эти места совершено петербуржские. В них воздух Москвы мешается с другой, придуманной культурой.

А тогда я считал себя разбогатевшим и, провожая, вёз девушку на такси. Денег, правда, хватало только в один конец, и я измерял ночную Москву шагами.

Зимой — путаясь в застругах, летом — слыша урчание поливальных машин, да вскрик пожарной.

Надо сказать, что вся география намертво повязана с любовью. Так и здесь — у меня первая любовь жила на углу Коптельского и Грохольского. Я довозил её на такси за рубль двадцать, а обратно шёл пешком. Идти было недолго, сорок минут, я жил в то время между Новослободской и Маяковской.

Много лет спустя я познакомился с другой девушкой — она тоже была старшей из двух сестёр, тоже жила тесной семьёй в тесной двухкомнатной квартире — всё было так же и удивительно похоже. А тогда много я толокся в этом истоке проспекта Мира — поэтому я помню странные географические предметы. Это было именно так — есть улицы, а на них предметы. Тот пир вещей и штуковин, что нынче происходит на улицах — никому бы не приснился — ни в кошмарных, ни в радостных снах. Так вот, в соседним, с отмеченным сердечком доме по Коптельскому, был телефон-автомат. Это была даже не будка, а просто телефон, приверченный к стене. Его уже нет, а провод телефонный всё ещё торчит из земли.

Теперь-то этот район подорожал, взметнулось элитное жильё. А при старом календаре, напротив, наискосок через перекрёсток, в угловом магазине из окошечка в стене выбрасывали в очередь глазированные сырки. Сырки эти пропали надолго, снова появились, ароматизировались разными добавками, набрались как дети — неприличных слов, разных консервантов. Тут всё путается. Всё сложно — и не поймёшь что додумал, а что было на самом деле. Память вообще очень эффективный генератор исторических событий.

А про этот район есть множество историй, что никогда не будут записаны.

Вот, например, десять историй про Общество слепых, около которого стоял первый (и единственный тогда в Москве) свистящий и улюлюкающий светофор. Или история про писателя Дьякова, что сделал себе карьеру на книге, повествующей о том, как он попал в лагеря по злому навету и мучительно служил там библиотекарем. Потом, правда, оказалось, что он бодро стучал на всех своих товарищей. А моя первая любовь плыла с ним, благообразным старичком, на пароходе и он учил её жизни. Дьяков жил в доме на Астраханском переулке — там, где сейчас живёт шпион Любимов, с которым я сдружился совершенно независимо. А вот история про моего деда, что бегал к моей будущей бабушке, что жила тогда со своим отцом при институте Склифософского.

Заезжий случайный человек ничего не понимал в тамошних местах. Он, только что шагавший по широкому проспекту, вдруг оказывался в настоящих буераках, среди странных куч и мешанины бетонных блоков. И вот пришелец недоумённо крутил головой на незнакомой улице — спутав Капельский переулок с Коптельским. Знакомство моё с это местностью началось в школе, когда меня в принудительном порядке гоняли окапывать пионы в Ботаническом саду. Гремел трамвай, спускавшийся вниз, к уголку Дурова. Под этими пионами, давно превратившимися в чернозём, закопано счастье моего детства. И вот, возвращаясь, миновав Селезнёвку, я проходил через арки этого дома, мимо его чёрных окон и знал, что конец пути недалёк.

Колышущиеся занавески, примета ночных путешествий, лениво махали мне. Я достигал дома, птичьи крики стихли за окном, и вот уже падал, падал в утренние сновидения. Я шёл и не знал, что то были скитания в поисках другой жизни, которую не заменит лучшая. В русском языке у любви нет множественного числа. Любовь всегда одна, как одна и вина.

А дома моего детства, дома на Брестских, были вполне кинематографичными. На соседней улице бело-чёрным кубом торчал Дом Кино. В соседнем со мной подъезде жил Шпаликов, которого я не знал. И жил ворох авиационных конструкторов вместе с радиолокационными академиками, которых я тогда не знал.

Дом строился по частям, строился на фундаменте церкви Василия Неокесарийского, от которой осталось также лишь название улицы рядом и подвалы, наполненные трухой, в которых девочкой играла моя мать.

Подвалы исчезли под его боковым крылом, вырос в углу гриб вентиляции метрополитена, обдавая прохожего теплой воздушной струей из чёрной решётки подземной вентиляции.

Итак, с одной стороны от улицы Горького Тверские-Ямские, с другой — Брестские. Была уверенность, что очертания белого дома с башенками, маячившие в конце улицы — это и есть Брест.

Даже первые уроки географии не смогли поколебать этой уверенности.

Брестским же был вокзал.

Улица Горького, превращённая в Первую Тверскую-Ямскую уже сильно изменилась, вместо несчастного ресторана «Якорь» возник белоснежный Palas-hotel, где зимний швейцар расхаживает в песцовой шубе, а летний сверкает золотыми пуговицами.

Отрезок от площади Белорусского вокзала до площади Маяковского стал особенным. Там полночи стоят работающие девушки в мини, а к ним паркуются в очередь лаковые автомобили.

Тут была отрезана от мира одна чрезвычайно литературная семья в баррикадные дни: «Дом был одноэтажный, недалеко от угла Тверской. Чувствовалась близость Брестской железной дороги. Рядом начинались её владения, казённые квартиры служащих, паровозные депо и склады».

Сам же автор знаменитого романа родился именно здесь, на нынешней Маяковке — «это были самые ужасные места Москвы, лихачи и притоны, целые улицы, отданные разврату, трущобы погибших созданий», как писалось в том же «Докторе Живаго».

Дом, где родился Пастернак тут же рядом, на него смотрит гранитный Маяковский. В доме металлоремонт, аптека, какой-то магазин. Через полгода список поменяется. Это точка быстрой конторской текучести.

Но мы-то давно идём дальше, мимо чешского флага, мимо скромного бюста Фучика, мимо разбойного рынка, по улице, имевшей некогда славное название Живодерка, а теперь переменившей его на не менее славное дипломатическое. Полпред Красин дал улице имя, а у самого Садового кольца возник Институт биологических структур — эвфемизм для Института Сохранения Мумии.

Местные жители были уверены, что отсюда до Мавзолея был прорыт подземный ход, чтобы возить туда-сюда тело мёртвого вождя.

Не так давно произошла история — казалась бы незаметная, но важная как падение Берлинской стены. Закрылась старая фабрика «Дукат» в Москве и открылась новая — где-то на Каширском шоссе. Что станет с прежними краснокирпичными корпусами этой фабрики, я не знаю. Неизвестно мне также, уцелел ли клуб этой фабрики, где в забытые времена дёргали за струны гитароподобных инструментов подпольные рок-группы.

Я жил тогда неподалёку и ходил по этой улице мимо длинных табачных фур, набитых нерезаными листьями. Выглядывали из-за высокого забора какие-то изразцовые стены, бежевые да зелёные. Пахло коричневой дурман-травой, текло сыпучее, как табачная крошка, время.

Работники фабрики выбрасывали неудачные сигареты.

Мы подобрали одну из них, чрезвычайно длинную, протяжённостью в метр, и устроились в чужом подъезде. Мы сидели с этой сигаретой у окна как киллеры с одной на всех снайперской винтовкой. Горящий конец чудо-папиросы смотрел во двор, где шелестело детство. Потом пришла пора табачных бунтов, перевёрнутых троллейбусов, разбитых сигаретных ларьков. Потом «Кэмел» из роскоши превратился в карманного завсегдатая. Потом, как стремительно горящий «Беломор», скурили прежнюю власть, потом дымом подёрнулась вся история.

Это сейчас стареющие люди вспоминают сигареты «Упман», что, говорят, раскупали быстрее других дешёвых. И всё это упман суперфинос фильтрос эмпресса кубано дель табакос звучит сладкой музыкой в ушах, как опознаватель, как пароль открывает тебе двери знание того, что «Лигерос» раньше назывались «Смерть под парусом», как и то, что их папиросная бумага была сделана из сахарного тростника и казалось сладкой на вкус.

Бренчат в копилке памяти «Астра», что звалась «Астма», «Дымок», что был «Дымстон». Много чего было, а традиция кончилась — сейчас при тысяче сортов водки её названия мало кто знает, она, потеряв способность оборачиваться «Коленвалом» и «Андроповкой», снова вернулось в хтоническое состояние «просто водки».

Был такой замечательный ром Gavana Club. Причём брал он не крепостью, а токсичностью. В те самые времена, когда не отзвенел ещё горбачёвский указ, спиртное продавали по талонам. Суровые женщины, хозяйки кассовых аппаратов отрезали талон и пробивали чек на две бутылки.