Владимир Березин – Рассказы (Binoniq) (страница 35)
Вот так.
Но всё же стоит вернуться в подъезд. Нам, собственно, в другую сторону — во двор, через чёрный ход, постоянно забиваемый досками, мы, тем не менее, без особого ущерба просачиваемся во двор. Как? Это секрет.
Вот он, двор! Сзади — мой огромный дом и невидимая улица Горького. Дом стоит серым броненосцем, вокруг корабли рангом пониже — маленькие арочки, подъездики, в одном углу железный гараж, в другом — огромная вентиляционная труба метрополитена, здесь помойка (чего тут только нет), а там чахлые деревца, впереди, в просвете — дом. И ещё какой!
Крейсер жёлтого кирпича с ломаным фасадом, чужой и холодный. Но далеко до него, а сзади проходной подъезд (даже крышей накрыт, потому что полуподвальный, загадочный такой проходной подъезд). Впрочем, нет, не загадочный, опасный, потому что я притаился у «Запорожца», похожего на горбушку, прямо под надписью «Оксанка — дура», и жду, когда полезет из этого подъезда неприятель.
Зелёная пластиковая трубка — самая лучшая: в меру длинная, с изящной ручкой, не то, что у других — спичечный коробок, обмотанный изолентой (ею у меня отделан загубник) — итак, в меру длинная, чтобы было удобнее бегать, с расположенным вокруг ствола магазином для боеприпасов, она в руке, а заранее нарезанной бумаги полны карманы.
Сейчас один такой бумажный конус, заботливо припасённый, дошлем в ствол — ну, всё! — нужно набрать воздуху, чуть всунуть кончик языка в отверстие трубки… И пулька моя уйдёт в цель, точно, метко, с тем звуком, который слышу я в «Фантомасе» — пистолет с глушителем — ничто по сравнению с моей трубочкой!
Ну же, откройте дверь, попробуйте, жду я вас, уже прицелился! Получайте! Но дверь открывает домоуправительная тетя Клава…
Как странно изменился двор! Сначала я был на дне огромного колодца, небо почти не видно из-за ветвей, стены уходят ввысь, моё время от обеда до темноты, моё пространство между песочницей и каруселью.
Время несётся стремительно, пространство расширяется, в моих руках уже брызгалка — полиэтиленовый пузырек с дыркой в пробке, это не трубка с дурацкими пульками — врагу нет пощады, плотная струя, как автоматная очередь, отбросит его к стене, а я вперёд, бегом! Пока из-за мусорного ящика меня не уложит какой-то шкет в буденовке с того двора.
Бег прервался, стою, ощущая почти пыточную, позорную и холодную струйку в ложбинке позвоночника, и вижу, что предметы странно меняются: дно двора, стремительно поднимаясь, возносит меня всё выше и выше, карусель уменьшается в размерах, а брызгалка вываливается из рук, и я со стыдом оглядываюсь.
Стою у самого подъезда. Он получился полуподвальным, потому что дом строился на фундаменте церкви Василия Неокесарийского, от которой осталось также лишь название улицы рядом и подвалы, наполненные трухой, в которых девочкой играла моя мать.
Дом строился по частям, постепенно подвалы исчезли под его боковым крылом, мимо которого иду сейчас я, не торопясь уже, зная, что вот сейчас меня обдаст теплой воздушной струей из чёрной решётки подземной вентиляции. Я выйду на Брестскую.
С одной стороны от улицы Горького Тверские-Ямские, с другой — Брестские. Я довольно долго был уверен, что очертания белого дома с башенками, маячившие в конце улицы — это и есть Брест.
Даже первые уроки географии не смогли поколебать этой уверенности.
Брестским же был вокзал.
Тут была отрезана от мира Ларина семья в баррикадные дни: «Дом был одноэтажный, недалеко от угла Тверской.
Чувствовалась близость Брестской железной дороги. Рядом начинались её владения, казённые квартиры служащих, паровозные депо и склады».
Сам же автор знаменитого романа родился неподалёку, на нынешней Маяковке — «это были самые ужасные места Москвы, лихачи и притоны, целые улицы, отданные разврату, трущобы погибших созданий».
Но мы-то давно идём дальше, мимо чешского флага, мимо скромного бюста, мимо разбойного рынка, по улице, имевшей некогда славное название Живодерка, а теперь переменившей его на не менее славное дипломатическое.
Вот. Упёрлись. Садовое Кольцо.
То ли разбежаться и вломиться в троллейбус — вот он, отчаливает от остановки слева. «Букашка» стала мне родной — каждый день в школу, туда и обратно.
Но кончена первая часть нашего путешествия: пятнадцать минут и пятнадцать лет.
Кряхтя, перелезем через Кольцо и двинемся по Бронной.
Сверху Москва похожа на древесный спил. Годовые кольца улиц неплотно прилегают друг к другу, и во все стороны расходятся трещинки магистралей. Я, как жучок, сейчас начну грызть к центру, тем маршрутом, который я осваивал долго и запомнил навсегда.
Бронная, Патриаршьи. Булгаков.
Бронная, Патрики… Так их зовет здешняя семья и Прудя — собака, произведённая, проименованная от Прудона, соглашается с этим.
В Москве существует немного мест для встреч — как и в Ленинграде. С длинным и худым Авциным нужно встречаться близ метро «Краснопресненская», около рабочего с гранатой.
Там, около этого бронзового дебила, стоит мой Авцин, там стоит он, будущий гений дорожных машин, и скалит свои огромные зубы.
Вряд ли он ждет меня сейчас. Ну и Бог с ним — можно услышать какую-нибудь гадость.
Ещё хорошо стоять у газетных стендов в конце Гоголевского бульвара, театрального киоска внутри станции метро «Парк Культуры», а, отъезжая в Крым, необходимо выехать на эскалаторе под грузом рюкзака к «фонтану» на Курской.
Никакой он не фонтан, ну да это не важно.
Летом в Москве надо встречаться на Патриках.
Нужно сидеть на скамеечке, спиной к полированной Моське и Волку с золотистыми зубами, лениво разглядывая домик на той стороне (о его назначении мы скажем позднее). Прямо на нас, отвернув штору, смотрит поэт, зажав в зубах карандаш.
А друг мой пишет Ему письмо, таким же карандашом старательно выводя: «Городок наш Веймар небольшой. Весь он виден с нашей мусорной кучи…».
Удачи тебе, друг.
Хорошо сидеть на Патриках. Главное в историю какую-нибудь не влипнуть. Неважно, если вас никто не должен встретить. Всё равно. Посидите.
Вы-то посидите, а я пойду дальше. Дорога проторена, этим путем за нечистой силой бегал Бездомный. Как ни странно, но тропы наши с ним сходятся. Есть тут ещё один переулочек и улица, и ещё одна… Пробираюсь через лабиринт жёлтого кирпича — лет через пять в каждом простенке по мемориальной доске будет — и вот оно, она в общем, рядом.
Церковь Большого Вознесения.
— Знаем, знаем, Пушкин венчался! — закричит досужий слушатель. Что с ним говорить? Ему не интересно, он всё уже знает. Ему бы посидеть в скверике рядом, на храм поглядеть.
Псковский храм похож на белый гриб — крепенький, приземистый, славный такой гриб. Владимирские церкви покрыты белой пеной каменной резьбы. Северные же, сложенные из тёмного дерева, напоминают всё то, из чего сделаны — хмурые елки, высокие стройные сосны. Это мостики между вечнопасмурным небом и зеркалами серой воды…
«Я сидел в прекрасном сквере, перед входом в Божий храм, но не думал я о вере, а глядел на разных дам…».
Все равно не хочет. А нам, к сожалению, недосуг.
Дальше.
Идём мимо цветаевских домов, по-булгаковски, а значит — приходим к Гоголю. Гоголю-парному, Гоголю-грустному и Гоголю-весёлому. Присмотритесь — слева на постаменте, над барельефом чадолюбивого Тараса, выбоинка. Это осколок. То ли юнкера промазали, то ли красногвардейцы пальнули. Потрогайте.
Дальше, дальше…
Через магистральную Kalinin-street, где-то мой Клячкин, он-то сразу припомнит «Вставные челюсти Москвы». Но нет его — стоит около бронзового парня с гранатой на «Краснопресненской» и ждет кого-то.
Через розовые фонари Арбата (не съехать бы в банальность).
Через толпу пастеленосцев, по импортным плиткам, в сторону, налево.
Уличка маленькая, а дома большие. Но есть один такой маленький… Эк его перекорежило! Но всё же держится. Весь пошёл волнами, провалился совсем, за забор его посадили родимого, но есть он там. Пока есть. А вот и Сивцев Вражек.
Каждая уважающая себя знаменитость здесь жила. Булгаков — за углом. Да чего там, одного назовешь — другие обидятся.
Чем начали, тем и продолжить придётся.
Пастернаком.
Перед отъездом в Юрятин тут жила семья известного доктора. «…на дворе было ещё темно. Снег в безветренном воздухе валил гуще, чем накануне. Крупные мохнатые хлопья падали, лепясь, и невдалеке от земли как бы задерживались, словно колеблясь, ложится им или нет.
Когда из переулка вышли на Арбат, немного просветлело.
Снегопад завешивал улицу до полу своим белым сползающим пологом, бахромчатые концы которого болтались и путались в ногах у пешеходов, так что пропадало ощущение движения и им казалось, что они топчутся на месте…».
Снег идёт. Зимнее тёмное утро.
А по улице бежит человек. Хлопает мокрыми кедами об асфальт. Рядом на перекрёстках совершают ритуальный танец уборочные машины, разворачивающиеся на улицах. Черно и пустынно, но приказания светофоров неукоснительны. Человек и машины подчиняются им.
Это я бегу. Немножко другой, не тот, что жил у Брестско-Белорусского вокзала, постарше, но похож. Пусть он-я себе бежит. Мы за ним пойдём, помедленнее. Мимо особняка с потайной дверью, примечательного ресторанчика, ещё одного жёлтокирпичного дома, усадьбы (по слухам резиденции Патриарха Пимена), школы…
Направо поглядите. Может про эту и сказано: «Здесь в старых переулках за Арбатом, совсем особый город…Вот и март. И холодно и низко в мезонине, немало крыс, но по ночам чудесно, днём ростепель, капели, греет солнце, а ночью подморозит, станет чисто, светло и так похоже на Москву.