Владимир Баум – Порочные короли (страница 4)
– Но мы разобьём их, отец!.. Как всегда били.
– Не перебивай, – поднял ладонь король Гибика, которая у него тряслась, – мы действительно разобьём их, но не всех. Ты уведёшь весь наш народ на запад, в земли Римской империи. Ты поведёшь всю нашу армию на запад за славой и новым жизненным пространством подальше от междоусобиц варварских окружающих нас племён, в более тёплый климат – иначе нас всех перебьют. Ты пройдёшь огнём и мечом через земли ублюдков-тюрингов, если потребуется, и остальных, кто преградит вам путь. Войск у нас достаточно на такой поход, но не на длительную оборону от нападений с разных сторон. Это твоя судьба, сын мой…
– Почему ты говоришь лишь обо мне, отец?.. Как же ты?..
– Я умираю, сын мой… Я чувствую это по своему состо-янию. Ты и сам мог заметить…
Действительно, многие из окружения короля уже давно стали замечать исхудалость короля, отсутствие аппе-тита… Король стал всё реже появляться на публике и давать пиры. Это снижение энергии короля окружающие зафиксировали ещё три года тому назад – болезнь приближалась к своему печальному исходу.
– Упреждая твои возражения, сын, – стал продолжать вести речь король, – отмечу: я не собираюсь убегать… Я останусь в Аскаукалисе с небольшим гарнизоном, и в бою я встречу свою смерть…
– Но позволь спросить… Что здесь делал этот проклятый жрец?
– Скоро сам всё узнаешь, пойдём со мной. Сейчас только, я оденусь… Помоги мне встать.
Не прошло и получаса, и не сказать, что правитель бо-леет!, как король уже был облачён в своё традиционное охотничье облачение бургундских вождей древности: спину покрывала медвежья шкура бурого цвета, поверх достаточно скромного германского мужского короткого белого платья, подпоясанного кожаным поясом такого же бурого цвета. Завершала эту композицию шапка из почти цельного убитого и засушенного енота на голове с болтающимся туда-сюда при движениях чёрно-белым хвостом. Само-собой на поясе со стороны сердца болтался туда-сюда одноручный германский меч с богатой позолоченной крестовиной и навершием и с обёрнутой кожей рукоятью. С противоположной стороны пояса висел королевский традиционный бургундский рог, часть охотничьего королевского бургундского облачения. Эта странная, со стороны меланхоличная, процессия, во главе которой шёл больной король в троице с женой и сыном-наследником, охраняла которых верная свита, направлялась, похрустывая снегом под обувью, из королевского чертога Аскаукалиса, располагающегося немного выше всех других построек этого города, непосредственно в сторону центра города. Нельзя назвать этот набор строений эталоном удобств, тем не менее, нынешняя столица Бургундии имела небольшие земе-льно-деревянные стены и свою церковь, единственное каменное строение в столице, куда, как понял Гундомар чуть позже, приближаясь к ней, они и следовали: он, король, Гримхильда и королевские стражники числом сотню. Все двигались пешком. Все были при оружии, кроме королевы. А при кольчуге только свита.
Подходя к арианской церкви Аскаукалиса, Гундомар из-дали завидел ещё двух других королевских особ: Гунтера и Гизельгера, своих братьев, в богатых зимних шубах настолько, насколько позволяло раннесредневековое время.
«Очевидно, эти двое посвящены в нечто, что должно ско-ро произойти…», – подумал Гундомар.
Наследник престола даже заметил среди собравшихся бледнокожую Кримхильду в такой же бледного цвета богатой шубе, обитой белым бархатом с меховыми изящными отворотами, которую могла себе позволить только очень знатная дама той эпохи, блестящую своими красными губами, очевидно, подкрашенными в красный какими-то ягодами, стоящую между своими братьями, но ближе всётаки к Гизельгеру… Голову её украшала такого же, как её шуба, белого цвета шапка, по краям которой вдоль всей окружности красовался серо-белый мех. Вообще, из всех своих братьев Кримхильда всегда оказывала наибольшее расположение Гизельгеру, что ужасно бесило Хагена, особенно с началом у последнего половой зрелости. Но Гизельгер был явно далёк от порочного влечения к своей сестре, которое к ней испытывал Хаген.
«Любопытно даже было бы посмотреть, как этот жалкий человечек Гизельгер, едва умеющий держать меч, захоти Хаген взять Кримхильду силой, в случае схватки «защищал», если это можно так назвать, свою любимую сестру… Молись своему богу, чтобы подобной дилеммы не произошло», – не скрывая злобную улыбку, так подумал Гундомар, пристально глядя на Гизельгера, коротковолосого и русоволосого красавца с ярко-зелё-ными глазами и густыми русыми бровями, с такими же красными, как у его и не только его сестры, губами, но не от краски ягодами или чем другим, но от прилива крови, самодовольно стоящего у входа в церковь, словно какой-то рыцарь с девичьих средневековых книжек. Вероятно, Кримхильда была вдвойне привязана к Гизельгеру ещё и потому, что тот встречался с её лучшей подругой. Или Кримхильда дружила с любимой Гизельгера… Точно и не скажешь, как правильнее это было бы сказать. Даму сердца Гизельгера звали Эмма. Пожалуй, следует пару слов сказать и о ней… Вон она, кстати, стоит, чуть поодаль от Гизельгера, справа. Она тоже была весьма красива, но, бесспорно, не красивее Кримхильды. Хотя, это смотря на чей вкус… Шуба её отличалось от шубы принцессы не только богатством (у Эммы она была всё же «победнее»…), но и цветом: если у принцессы оно было из белого бархата, то, не смотря на то, что Эмма происходила не из здешних, она надела шубу в традиционных бургундских цветах, тёмно-зелёных: шуба её была обита тёмно-зелёным блестящим бархатом, с местами золотистой вышивкой и с мехом светло-коричневого цвета в области отворотов – но такую шубу всё-таки не могла себе позволить надеть бургундская простушка. Её кашта-новые волосы, постриженные в длинное каре (чёлка доходила до уровня чуть выше густых, по меркам женщины, каштанового цвета бровей, а длина остальных волос достигала до уровня начала плеч), ниспадали из-под небольшой тёмно-зелёной шапочки с таким же, как и у её шубы, светло-коричневым мехом по краям окру-жности шапки не сильно большой ширины. Губы её также отличались от губ Кримхильды: у последней прямо сейчас тонкие губы были ярко-красного цвета, Эмма же чем-то придала своим губам попухлее каштановый цвет, в цвет своих волос.
Спешу немного отвлечь читателя, у которого возникают вопросы касательно внешнего вида некоторых персо-нажей. У автора этой книги не стоит цели показать историчность в полной мере, потому некоторые атрибуты могут быть взяты из других эпох… В частности, тот же бархат – вряд ли бургунды раннего средневековья знали о такой ткани. А также, в некоторых эпизодах, женщины могут носить распущенные волосы, что считалось нонсенсом в раннем средневековье, если только не имеется дело с опозоренной женщиной. Но вернёмся к повествованию.
«Жалкая шлюшка… И как только отец позволят нахо-диться этой простушке в королевской среде», – завидя эту самую Эмму у церкви, подумал Гундомар. И действ-ительно, эта девица не имела благородного прои-схождения, а была, по мнению некоторых, в том числе и Гундомара, «нагуляна» епископом Арием. Да, она была его дочерью. Правда, следует отметить, что такой точки зрения придерживались в основном бургундцы-языч-ники, мягко говоря, неблагосклонно настроенные к христианам. Всё бы ничего – и у Гундомара полно наложниц, захваченных им в военных походах или проданных за долги – но ведь этот принц всерьёз намерен на ней жениться… Такое, скажем так, не сильно прибавляет авторитета правящей семьи Бургундии. Нет, с этим точно надо что-то делать…
А отец королевского семейства Гибика вовсе не был благосклонно настроен к такому союзу, но из-за любви к среднему сыну спускал это ему с рук. Гундомар же решил для себя, что как только придёт к власти, сразу разберётся и с ней. Он сделает то, что не хватило духу сделать отцу.
Гундомар вдвойне же ненавидел эту Эмму по причине того, что она являлась также единственной дочерью ненавистного им епископа Ария. Гундомар в тайне мечтал выкрасть эту девку, и изнасиловать её… Но всему своё время. Всему своё время… Он ещё покажет этому жалкому попу и его ублюдине их место. Да, насколько же темны помыслы наследника Гундомара…
Сам же этот Арий заслуживает, чтоб на него вылили отдельный котёл с кипящим маслом. Этот епископ, насколько было ведомо Гундомару, сам по происхо-ждению был германцем из племенного союза ругов, с которым, впрочем, бургунды никогда не враждовали, хоть эти руги и были родственны готам, которые некогда и выбили бургундов из Скандзы. В молодости он увязался за таким же попом, каким и стал он сейчас, и отправился на юга, в северную часть Африки, в Александрию, для научения своему ремеслу арианского жреца в том числе. Странствовал он также и по другим краям. В одном из таких «краёв» он и зачал с некой кельтской девушкой по имени Аллуйре свою дочь Эмму. Судя по всему, эта Аллуйре была из народа ирландцев, уж не знаю, как Ария и туда занесло, а главное – зачем. Судьба Аллуйре Гундомару и многим другим осталась неведома. Но вернёмся к эпизоду у церкви.
«Очевидно, должно произойти нечто торжественное, раз даже эту нежную особу удалось растолкать», – подумал Гундомар, глядя на Кримхильду. Как ранее было замечено, Кримхильда весьма опасалась «ухаживаний» Хагена, которые в последнее время становились всё более настойчивыми, изза чего старалась не покидать свой дом без должной необходимости. Тем не менее, сейчас она была здесь.