Владимир Бабкин – Петр Третий. Огнем и Мечом (страница 41)

— А где она? Я только планер вижу, — отвечаю отпрыску.

— Да она на холме стоит, — отвечает Семён, — могу проводить.

Средний Степаныч бойкий, в мать. Ямочки у него на щеках Катины.

— Ну Сусанин, веди.

Нартов делает приглашающий жест. Мальчишки спешат на взгорок. Мы за ними идем степенно.

Интересуюсь у Степана:

— Как дела в целом?

Барон пожал плечами:

— Вот скажи, Пётр Фёдорович, если я скажу, что всё хорошо, ты поверишь?

Усмехаюсь:

— Тогда я крикну: «Бегите все быстрей сюда! Спешите видеть довольного барона Нартова!»

Кивок.

— Этого не случится, уж поверь.

— Верю. Так что у нас?

Тот молча достал из кармана сложенный лист бумаги и протянул мне.

Пробегаю глазами по списку.

— Однако! Губа у тебя не дура, Степан!

— Это минимум. Надо больше.

— И золотом посолить?

— Обязательно, — откликается барон, — но лучше бальзой.

Усмехаюсь на скромный ответ. В моё время бальсовая древесина была ценна, а сейчас она стоит дороже платины.

Холм уже лыс — без снега стоит. Да и в полях под ним проплешины. Пехорский пруд вдали ещё подо льдом. Позже приходит весна в восемнадцатом столетии. Тем более на широтах Москвы.

Подхожу к металлической балке. «Рынды» мои расходятся по «номерам». Анучин со здешним безопасником говорит. Секретность здесь строжайшая. Для болтунов убийственная. «Режимный комиссар» здесь очень зоркий и ответственный.

— Вот, Пётр Федорович, наш аппарат, — начинает Степан, — с резиной у нас не получилось, да и с паром как вы предлагали не заладилось, старший вот предложил иначе решить. Экспериментируем.

Да. С резиной сейчас труба. Бразильцы её не делают. Да и в Панаме тоже какой-то молочай местный изводят на спортивные мячи. Каучуконосы и рядом есть. Та же бруслина скажем. Вот только она ядовита. В казахскую степь пока нашим ботаникам хода нет, остается радоваться, что Крым теперь наш и там вроде находили подходящие одуванчики. В общем, собираю понемногу и отовсюду. «Для опытов». Подходящую гевею конечно мои ботаники ищут. Но без фанатизма. Сейчас она мне без острой надобности. Пока у меня на экваторе и колоний-то нет. Будут. Моряки и дипломаты очень стараются. Справимся.

Позже.

— А что с паром не зашло? — спрашиваю старшего Нартова, — герметизации нет?

— Нет, — покачал головой Степан, — но это мы обошли, давления всё одно мало, даже пустой планер не летит.

Да, проблема. Тоже пока не сможем её решить. Впрочем, не к спеху и это.

Станок, вроде, на предложенный мной, похож. Направлявшие, тянущий крюк…

Поворачиваюсь к Андрею.

— Ну, студент, что изобрёл объясни.

— Так это, — немного смущаясь начинает потомственный механик, — в направляющих, на роликах в гнезде сложного профиля, размещён крюк, на нем свободной петлёй канат крепится, канат тянет планер на тележке по эстакаде, а в конце разбега петля в прорезь спадает и аппарат взлетает по инерции.

Умно.

— А кто канат то тянет?

— Так, паровая машина, Петр Фёдорович, — изумляется студент, — она там ниже стоит и на вал мотает канат ускоренно.

Подхожу к задранному концу станины. Действительно. Метрах в десяти стоит паровик и бухта для каната.

Оборачиваюсь. Смотрю на возмужавшего Андрея. С начала войны я его не видел. Я всё в походах, а у него школа Инженерно-артиллерийская…

Андрей.

Что тут скажешь? Живой портрет герцога Карла Петера Ульриха Гольштейн-Готторопского по прибытию оного в Россию на коронацию… Глаза только добрые — Катины. От Нартова тут только скромность и тяга в Небо. Но, это воспитание и пример.

— Канат от трения не горит? — спрашиваю изобретателя.

— Нет, — улыбаясь отвечает Андрей, — у нас смазка нефтяная из Ухты.

— А не полыхнет пенька то? — удивляюсь ответу.

— Да, не. Нет там пеньки, — улыбается студент, — канат у нас стальной, ваших заводов выделки.

Последнее мог бы не уточнять. Кроме нас со Строговым никто стальные канаты сейчас и не делает.

Пора давно парня Двору представлять. Ну, не Двору, конечно. Мне, Лине и Павлу. Но как? Да-а. Надо с женой посоветоваться. Она, конечно, к Андрею холодно относится, но вопрос всё равно надо как-то решать, ибо не дело сие.

— Молодец! — хвалю Андрея, — и далеко планер летит?

Господи. Как же хочется его обнять. Внезапно. Прям наваждение. Хочу, но не могу. Никак.

— Половинного веса пролетает до двухсот метров, — вырывает меня из морока старший Нартов.

— А полного?

— Как раз завтра собирались с пилотом запустить, — отвечает Степан.

— А сегодня?

— Боимся, что и на десять метров без попутного ветра не взлетит, — разводит руками мой начальник полигона, — да и пилота сейчас подходящего нет.

Десять метров. Граница, с которой можно восходящие воздушные потоки ловить. Сейчас как раз южная сторона холма черна от земли, прогрета. Но ветер действительно — «вмордувинт». Может до вечера сменится.

— Па, как это нет пилота? А я? — вступает в разговор Коська, — Вы же обещали, и оказия есть.

А младший хоть и тих, но настойчив.

Прижимаю к себе «пилота». Тот поднимает на меня лицо. Глаза на мокром месте.

— Я тебя услышал, Константин Степанович, — говорю ему, — не спеши, ты обязательно полетишь, и не один раз и будешь летать долго.

— Правда, дядь Петь?

Дядя… Ну пусть так.

— Правда, — ободряю я отрока, — и ты полетишь, и Степан, и Андрей, и даже я с отцом твоим, веришь мне?

— Верю!

Насколько я ещё в этом времени? Бог весть. Но мы полетим. Дорога показана. И с неё не свернут ни Константин. Ни Степан. Ни Андрей.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. МИЛЛИОННАЯ НАБЕРЕЖНАЯ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. 27 марта 1761 года.

Карету, Павел, привычно проигнорировал. Что может быть лучше коня? За ним его отряд цокает по брусчатке. Прохожие приветственно машут. Барышни так вообще. Явно стараются выделится на фоне общей массы красоток.