Владимир Аваков – Секундант Его Императорского Величества (страница 15)

Аудитор Маслов в рапорте в Комиссию военного суда от 14 февраля 1837 года в первом же пункте предлагал потребовать от жены Пушкина объяснение: «не известно ли ей, какие именно безымянные письма получил покойный муж её, которые вынудили его написать 26 числа минувшего января к нидерландскому посланнику, барону Геккерену, оскорбительное письмо…» На момент проведения процесса и вынесения приговора никто из членов суда не видел и не знал содержания анонимных писем, полученных Пушкиным. Наиболее вероятно, что это касается и генерал-аудиториата. В итоговом определении по делу он указал на письма как причину дуэли, потому что доказательства этого имелись в материалах и игнорировать их было невозможно. Подданный Нидерландов, дипломат барон Геккерен, секундант-француз д’Аршиак и Наталья Пушкина, которые могли дополнительно прояснить вопрос с письмами и не только его, по разным причинам остались не допрошены. Что это за письма, кто их написал, каково их содержание, есть ли возможность их обнаружить и приобщить к делу – сведений в материалах не имеется. Известно только то, что они оскорбили Пушкина, и больше ничего.

«В наше время так дела не делаются», – решил Гребнев. Он посчитал, что любой, кто имел представление о расследовании уголовных дел, после изучения материалов военно-судного дела о дуэли мог утверждать, что Комиссия не принимала меры к выяснению мотивов неподобающего поведения Геккерена и обстоятельств, связанных с «анонимными письмами». Да, именно «не принимала меры к выяснению». Хотя оба вопроса имели первостепенное значение в раскрытии истории дуэли, поскольку относились к обстоятельствам, имевшим прямую причинную связь с трагическим концом.

Размышляя над ходом произведённого судебного разбирательства и его очевидным пробелом, Гребнев признал, что выявление причин дуэли не являлось задачей расследования. Предъявленные подсудимым уголовные статьи не требовали от суда устанавливать причины поединка. Не было об этом и распоряжений начальства. Участие в дуэли признавалось противоправным и наказывалось само по себе, вне зависимости от обстоятельств, к ней приведших, или каких-либо причин и поводов. Причины выяснялись из-за необходимости дать приемлемое объяснение поступкам подсудимых – этого правосудию было достаточно. В конце концов Гребнев подумал, что и сегодня профессионализм следствия определяется полнотой информации, собранной при его проведении, а достаточность проверяется возможностью для суда сделать на её основе вывод о виновности подсудимых. Если суд выносит приговор, то следствие свою работу выполнило. Иные цели, например удовлетворение общественного интереса, могут приниматься во внимание, но решающего значения не имеют. Поскольку приговор подсудимым по делу о дуэли вынесен и утверждён императором, можно считать, что расследование проведено на должном уровне.

Третье обстоятельство, которое вызывало напряжение, относилось к описанию событий ноября 1836 года. В судебных материалах они упоминались сжато и без подробностей, в то время как в хрониках, составленных командой Гребнева, были существенно дополнены. В результате общая картина происходившего тогда выглядела по-иному.

Генерал-аудиториат указывал, что в это время Пушкин первый раз вызвал Геккерена на дуэль, но затем вызов «уничтожил», узнав, что «Геккерен решил жениться на свояченице его, фрейлине Гончаровой». В хрониках события ноября излагались развёрнуто.

2 ноября (предположительно) Наталья Пушкина по приглашению И. Г. Полетики приехала в её квартиру в Кавалергардских казармах, где застала одного Дантеса. У них состоялась встреча наедине.

4 ноября Пушкин получил по почте экземпляр анонимного письма на французском языке с оскорбительными намёками в адрес его самого и его жены. Такие же письма пришли на имя семерых близких ему людей. Вечером Пушкин послал Дантесу по городской почте вызов на дуэль.

5 ноября на квартире у Пушкина барон Геккерен-отец просил его отсрочить дуэль на сутки. Пушкин согласился.

6 ноября дипломат вновь на квартире у Пушкина просил отсрочку поединка. Пушкин согласился подождать ещё две недели.

17 ноября Пушкин, узнав по слухам о намерении Жоржа Геккерена объявить о решении жениться на Екатерине Гончаровой после дуэли, написал своему секунданту В. А. Соллогубу письмо, содержащее отказ от вызова. Вечером того же дня было объявлено о помолвке Дантеса и Екатерины Гончаровой. В обществе возникло мнение, будто Дантес пожертвовал собой, спасая репутацию возлюбленной.

21 ноября Пушкин написал два письма: Геккерену – оскорбительное, другое – неустановленному адресату, возможно, главному начальнику Третьего отделения Собственной Е. И. В. канцелярии А. Х. Бенкендорфу или вице-канцлеру графу К. В. Нессельроде, где объясненял ситуацию Граф В. А. Соллогуб рассказал об этом поэту В. А. Жуковскому. Были ли письма отправлены, не установлено.

22 ноября Жуковский рассказал императору о сложившейся ситуации.

23 ноября Пушкину дана личная аудиенция у Николая Первого, на которой император взял с него слово «не драться» и «в случае чего» повелел обратиться прямо к нему.

Последовательность событий ноября приводила к Николаю Первому. Император оказывался посвящённым в дело самим Пушкиным и даже отдавал распоряжения по существу вопроса.

Напрасно было бы искать в материалах суда указание на то, что Николай Первый состоял в кругу лиц, причастных к дуэли. Он в ней никак не участвовал, а за длившимся конфликтом наблюдали многие, не один император. С другой стороны, знать, что он осведомлён от самого Пушкина о назревании скандала, важно: император являлся той самой властью, чьё ви́дение дуэли изучал Гребнев.

Сведения о личном участии Николая Первого в развитии дуэльной истории и его знании всех важных её обстоятельств дополняли общую картину, но ничего не прибавляли к официальной оценке дуэли. Поразмыслив, Гребнев решил, что оснований для включения событий ноября и, главным образом, упоминания о Николае Первом в составленное им описание нет. Дополнять и тем существенно редактировать выводы суда он не должен и не может, но не мешает эти сведения поместить в справке отдельно и помнить о них, исполняя обязанности консультанта. Так Гребнев и сделал.

В представлении политического консультанта Гребнева картина дуэли выходила за рамки следственного дела и рисовалась в перспективе большого временного интервала. Следствие установило, что дуэль состоялась, Пушкин умер в результате ранения, и, не выясняя причин дуэли, суд лишь обозначил направления, по которым причины произошедшего следовало домыслить. Публике в апреле 1837 года «Сенатские ведомости» и другие издания сообщили, что Дантес разжалован в солдаты и выслан из России с жандармом за то, что дерзким поступком с женою Пушкина вынудил последнего написать обидное письмо отцу Дантеса и ему, а он за это вызвал Пушкина на дуэль. Это всё, что рассказали официально. В июне в первом после смерти Пушкина выпуске журнала «Современник», разосланном нескольким сотням подписчиков, напечатали письмо Жуковского отцу поэта с коротким рассказом о последних днях и самой кончине Пушкина, но без деталей о причинах дуэли. Рассказ этот позднее исследователи признали во многом не соответствующим истине. Такие «подробности» мало что объясняли.

Возникла проблема удовлетворения публичного интереса к делу. Неконкретные выводы суда, как и судебные материалы в целом, не могли быть использованы для доказательства объявленных причин гибели поэта – их требовалось существенно «подкрепить». Дополнительная информация появилась уже после официального расследования. Обнародованные сведения не являлись предметом изучения и проверки по следственно-судебной процедуре, что порождает сомнения в их достоверности и ущербно для истины. В поддержку утверждения о частных причинах дуэли внимание общественности акцентировали на страсти как мотиве действий Дантеса, а также представили оскорбительное содержание писем, вероятно, полученных Пушкиным. Мотив страсти – одна из версий, в которую по желанию можно верить больше или меньше. Версия страсти не исключает наличия иных мотивов, оставшихся скрытыми.

Что касается анонимных писем, то обнародованное содержание – это минимум информации, которую можно раскрыть, не сообщив ничего важного. Тайной остаются вопросы: кто это сделал, почему и зачем? Без ответа на них нельзя утверждать, что дуэль имеет бытовой межличностный характер, а не что-то совсем другое. Тут ещё и император был в курсе всего и раздавал распоряжения, а в результате поэта, названного гением ещё при жизни, убили. Что со всем этим делать?

Что делать, Гребнев знал точно: помалкивать.

Олег Петрович помнил, что года два назад общественность с удивлением узнала о депутатском запросе руководителю следственного комитета с предложением провести новое расследование обстоятельств дуэли Пушкина и Дантеса. Новость жила не больше суток, и развития история не имела – сослались на отсутствие юридических возможностей и оснований. Чем вызвано обращение депутата, Гребнев уточнять не стал, но сделал для себя заключение, что говорить об этом как минимум неактуально, высказывать сомнения не стоит и задача его другая. Будущий кинофильм никаких намёков не допускает, и спровоцировать им дискуссию о невыясненных обстоятельствах гибели Пушкина не получится, а смотреть драму захватывающе интересно и в плане идеологии полезно.