Владимир Аваков – Секундант Его Императорского Величества (страница 14)
На следующем этапе, выполняя проверку собственных выводов, он распорядился, чтобы о причинах дуэли Алексей собрал мнения историков и литературоведов. Сам Гребнев тоже принялся читать работы, написанные специалистами в разные исторические периоды. Он хотел не столько узнать выводы исследователей, сколько понять логику их рассуждений. Исследователи жизни и творчества Пушкина тщательно разбирали последние месяцы, дни и часы жизни поэта, анализировали факты, выявленные за рамками состоявшегося судебного процесса, но за исключением деталей, которые углубляли известные знания, ничего, что могло бы обрушить или пошатнуть официальную историю дуэли, им обнаружить не удалось. Гребнев убедился, что за прошедшее время судебное описание дуэльной истории в своей целостной картине во всех ключевых моментах не подвергнуто сомнениям и, значит, не утратило актуальности.
Гребнев проверил, насколько картина дуэли, данная в XIX веке, соответствует внутриполитическим тенденциям сегодняшнего дня в жизни общества, и не нашёл противоречий как с текущими трактовками истории властями, так и с актуальными особенностями в воспитательном процессе подрастающего поколения. В итоге он заключил, что составленное описание отражает государственное ви́дение обстоятельств дуэли и оценку её причин.
В развитие справки можно было сочинить методическое руководство по вопросам, требовавшим повышенного внимания, в том числе о смысловых акцентах, которые должны прослеживаться в кинокартине, но Гребнев подумал, что дальнейшая формализация работы не требуется. Он понимал, за чем проследить, и, автором кинокартины не являясь, создавать для себя обязывающие правила не хотел, тем более что на степень ответственности это не влияло. К тому же принеси он подобное руководство на согласование чиновникам, от него бежали бы, как от больного коронавирусом.
Что называется «с документами в руках», Гребнев пришёл к выводу, что суд признал дуэль частным делом между двумя дворянами, считавшими себя взаимно оскорблёнными. Ничего нового в этом выводе не было, но Гребнев знал полную базу доказательств, положенную в его основу. Он разбирался в деталях и мог аргументированно изложить судебную, а значит, и государственную оценку дуэли. А ещё – высказать определённые требования к тому, как в кинокартине должны представляться разные аспекты истории, закончившейся дуэлью, и как не надо об этой истории рассказывать.
К концу подготовительного периода Гребнев, лично изучая материалы и читая справки, подготовленные для него работниками КПП, получил некоторые знания не только о событиях дуэли Пушкина, но и о других, связанных с жизнью поэта. Он не претендовал на глубину своих познаний, но вполне понимал суть вопросов, по которым вели разговор профессиональные историки и пушкинисты. Для политического консультанта этого было достаточно. Гребнев почувствовал результативность проделанного труда и посчитал себя готовым снимать кино.
Он отправился к режиссёру и, сделав пояснения о своей роли в работе над фильмом, показал ему составленное описание дуэли. Прочитав описание, режиссёр сказал Гребневу, что изучал материалы уголовного дела над участниками дуэли, консультировался по этому вопросу у сведущих специалистов и осознаёт важность и значение судебных выводов – данная концепция заложена в сценарии и его стараниями воплощается в ленте. Консультант и режиссёр отметили общность задач, стоящих перед ними, и договорились о взаимодействии.
– Обращайтесь напрямую, – сказал режиссёр, передавая Гребневу визитку со своим номером телефона и пожимая руку.
– Постараюсь добиться выдающегося результата, – с улыбкой ответил Гребнев, вручая ему свою визитку.
«Что он про меня думает? – спрашивал себя Гребнев. – Прислали из министерства поприсутствовать для видимости? Мешать не буду, пригожусь ещё для продвижения картины?»
У консультанта начались рабочие будни. Технические и организационные вопросы съёмок решались оперативно. Творческая сторона процесса уверенно направлялась режиссёром. Гребнев чувствовал себя частью команды. Не вмешиваясь, он наблюдал, как замысел картины воплощается в экранную драму.
В своё время, когда выделялось государственное финансирование, сценарий фильма рассматривался в министерстве и вместе с деньгами получил одобрительные отзывы. Гребнев же со своими работниками изучал и его, и уже смонтированные материалы, которые ему предоставлялись по распоряжению режиссера. Обнаружить идеологический подвох он не рассчитывал, но к работе относился добросовестно и требовал того же от помощников. Работники КПП отслеживали хронологию событийного ряда, рассматривали идеологическую составляющую образов и социальных типажей, смысловые акценты эпизодов, проверяли озвучку, занимались другими делами.
Затруднительных ситуаций в отношениях с режиссёром и его командой по ходу работы у Гребнева не возникало. Общаться с самим режиссёром было интересно, а их отношения носили дружеский характер. Стараясь не досаждать, Гребнев иногда вежливо спрашивал его о чём-нибудь, связанном с историей дуэли, и в ответ слышал что-то для себя новое, потому что рассказывал талантливый человек и незаурядная личность. У режиссёра вопросов к Гребневу не имелось.
Съёмки кинофильма проходили по графику. Новых заданий проработать дополнительно какую-нибудь тему Гребнев помощникам не давал. Внешне казалось, что невысказанных мыслей у консультанта кинофильма Гребнева по работе не имеется, однако это было не так. В действительности у него сложилось личное понимание дуэльной истории, которое своей неопределённостью вызывало если не беспокойство, то неспокойствие. Его скрытая озабоченность проступала мелким, плохо читаемым шрифтом на полях составленного им же описания дуэли, но об этом никто не догадывался.
Невидимое для окружающих напряжение возникло у Гребнева по основаниям, которые открылись при изучении дела. В судебных документах замечалась обобщённость в описании событий и сделанных выводах. Использовав общие фразы, суд не вдавался в подробности и опускал детали. В материалах имелось начальственное распоряжение «дело сие окончить сколь возможно поспешнее». Выполняя его и никак не нарушая закон, суд не углублялся во что-либо несущественное для процесса. Но Гребнев не мог согласиться, чтобы в ходе полноценного по всей форме расследования без конкретных ответов были оставлены два важных вопроса, хотя в документах о них говорилось. Они относились к причинам и обстоятельствам, приведшим к дуэли. Кроме того, существовала и ещё одна неясность, которую только условно можно было назвать недостатком расследования, но знание об этой детали по ряду аспектов меняло, по мнению Гребнева, представление о дуэльных событиях, описанных в деле, весьма существенно.
Первый пробел, формально заполненный словами, заключался в неясности мотивов действий Дантеса. Объясняя действия подсудимых, генерал-аудиториат указал следующие причины: «неудовольствия» между Пушкиным и Геккереном и полученные поэтом «безымянные равно оскорбительные для чести их письма», а также непосредственный повод к дуэли – направление Пушкиным после получения безымянных писем письма от 26 января 1837 года отцу Геккерена с оскорбительным содержанием. Под «неудовольствиями» между подсудимыми следовало понимать отношение Пушкина к Геккерену, которое привело к осознанию, что Дантес оскорблял честь жены и его.
Гребнев внимательно посмотрел, каким образом в материалах упоминается об этом. В первый раз об оскорблении Пушкина говорится в письме самого поэта к министру нидерландского двора барону Геккерену от 26 января 1837 года, приобщенном к делу 10 февраля, в котором он уличал Геккеренов в недостойном поведении. Письмо не оставляет сомнений в недостойном характере поведения адресатов и в том, что Пушкин считал себя оскорблённым. На следующий день 11 февраля секундант Данзас в показаниях подтвердил это, а в рапорте от 14 февраля 1837 года сообщил, что и сам полагает, что Пушкин оскорблён Геккеренами, но как именно, не указал. Других материалов об оскорблении чести поэта в деле нет.
Подсудимый Геккерен давал показания четыре раза. В последних – от 12 февраля – он утверждал, что своим поведением не мог дать повод для распространения слухов о Пушкине и его жене или спровоцировать Пушкина на написание оскорбительного письма. Комиссия приняла за достоверное содержание письма Пушкина, подтверждённое в общей форме лишь показанием другого подсудимого, однако ничего не сделала, чтобы уличить Геккерена во лжи. В результате отрицавшего сам факт своего недостойного поведения Геккерена о его мотивах не допрашивали и они не были установлены. Другими словами, в материалах изложена одна версия с приведением доказательств, оказавшихся минимально возможными, иные версии не изучались, и, соответственно, очевидные противоречия между версиями не рассматривались и не устранялись.
Посмотрев на ситуацию в целом, Гребнев сделал вывод, что суд не выяснил, чем Геккерен руководствовался в своих действиях.
Второе обстоятельство, порождавшее неопределённость, заключалось в полной неясности всего, что связано с анонимными письмами.
В том же письме от 26 января 1837 года Пушкин писал: «…я получил безымянные письма и увидел, что настала минута, и я ею воспользовался». В показаниях от 11 февраля Данзас сообщил, что, по словам поэта, тот получил «письма от неизвестного, в коих он виновником почитал нидерландского посланника, и, узнав о распространившихся в свете нелепых слухах, касающихся до чести жены его, он в ноябре месяце вызвал на дуэль г-на поручика Геккерена, на которого публика указывала». На допросе 12 февраля Геккерен показал, что ему «неизвестно, кто писал г-ну Пушкину безымянные письма в ноябре месяце».