Владимир Арсеньев – Китайцы в Уссурийском крае (страница 18)

Кроме того, в каждой зверовой фанзе всегда есть инструменты, употребляемые зверовщиками для устройства ловушек. Это будут: долотца разной величины, пробойник, малая поперечная пила, сверло, струг, кривые топорики для долбления деревянных чашек, разной формы скребки для очистки кож от шерсти, инструменты для плетения веревок, шилья с рукоятками, сделанными из патронных гильз, молотки, кривые ножи и т.п. Самым же главным инструментом в руках зверовщика-китайца будет небольшой остро отточенный клиновый топор американского типа.

В уссурийской тайге особенную ценность приобретают стекло и стеклянная посуда. Китайцы с бутылками обращаются особенно бережно. Это своего рода меновая единица. Мне не раз случалось видеть, как пустые бутылки в виде презента преподносились охотниками друг другу. Как бы тяжела ни была ноша китайца, как бы далеко он ни шел в путь, он никогда не бросит бутылку, и чем глубже он унесет ее в горы, тем большую ценность она приобретает. В горах Цамо-Дынза и Пидан на одной зверовой фанзе в 1895 году в окно, оклеенное бумагой, был вставлен небольшой кусок стекла — и этого было достаточно, чтобы фанзу называли «Стеклянной», и этого было достаточно, чтобы название «Стеклянная Падь» укрепилось и за тем местом, где стояла фанза.

Разделять местных китайцев на земледельцев и зверовщиков-охотников нельзя. Земледельцы — они же и зверовщики! Обработкой земли китайцы занимаются лишь постольку, поскольку это необходимо, чтобы собрать продовольствие на время охоты и звероловства, и для того чтобы кредитовать инородцев кукурузой, чумизой и ханшином (китайская водка — Прим. ред.).

Глядя летом на китайцев, работающих около своих фанз на полях и огородах, трудно допустить мысль, что имеешь дело с зверовщиками и охотниками, а между тем это так.

В конце лета, в августе месяце, хозяева фанз посылают своих работников в горы. Они понемногу начинают завозить туда провизию, инструменты и починяют ловушки.

В Южно-Уссурийском крае китайцы продовольствие завозят летом вьюками на лошадях, а на Имане и в Заольгинском стане — зимою (в феврале или в начале марта) по льду реки в нартах. Запасы эти они складывают в фанзах в особые долбленые кадушки и оставляют их там без всякого присмотра до осени, пока не придет время охоты.

Доставка продуктов в зверовые фанзы обходится китайцам очень дорого, приблизительно по 1 руб. 50 коп. в сутки с пуда. Вот почему в горах Сихотэ-Алиня один пуд муки стоит около 16 руб., а пуд чумизы — 10 руб. и более.

В тайге чужие продукты трогать нельзя. Только во время пути, в случае голодовки, разрешается воспользоваться чужой провизией, но при условии, чтобы взятое из первого же жилья было немедленно доставлено на место, иначе хозяин дуй-фанзы должен будет прекратить соболевание и уйти из тайги преждевременно. Иногда недостаток провизии может привести к гибели самого охотника. Например, в случае неожиданного наводнения, глубокого снега, дальности расстояния и т.п. Все манзы знают это и потому строго соблюдают таежные законы. На нарушителей их налагаются взыскания от простого возмещения причиненных убытков до смертной казни включительно в зависимости от того, какие последствия имела кража чужой провизии.

Известно, что соболь живет в самых глухих лесах. По земле он не любит ходить и предпочитает бегать по колоднику. Китайцы заметили это и стали устраивать свои ловушки на валежнике. Если место хорошее — видно что соболь ходит тут постоянно, а вблизи нет подходящего бурелома, — то соболевщики валят на землю живые деревья. Китайская соболиная ловушка (дуй[30]) устроена следующим образом. На лежне (будем так называть дерево, лежащее на земле) в два ряда вбиваются колышки, величиною от 6 до 8 дюймов. Колышки эти образуют нечто вроде коридора, длиною около 1½ аршин и шириною от 2-х до 4-х вершков[31]. Над лежнем находится другое бревно, меньшее по размерам. Одним концом бревно это упирается в лежень, а другой конец его поднят кверху и находится на весу, примерно на высоте 3 футов. Между рядами колышков положены две тонкие дранки, которые внутренними своими концами опираются на два коротких прутика, заложенных в вырезки, сделанные с обеих сторон двух ближайших к ним приколышей. От одного из этих прутиков к верхнему бревну идет веревочная «снасть». При помощи особого рычага она удерживает бревно в висячем положении. Когда соболь пробегает по дранкам, он силой своей тяжести сдвигает их с прутиков, верхнее бревно срывается, падает и давит животное. Ставить такую ловушку надо умеючи. Если ее поставить очень слабо, то ловушка без разбора будет давить всех птиц и мелких животных — бурундуков, мышей, воробьев, поползней и т.д.; если же ее поставить туго, то она пропустит соболя и не будет действовать вовсе. Обыкновенно в ловушки, кроме соболей, попадают во множестве белки, хорьки, рябчики, сойки, кедровки и др. птицы.

Осенью, как только поля будут убраны и наступят холода, китайцы оставляют свои дома и уходят в тайгу на соболевание. В фанзах остаются только глубокие старики и калеки, не способные работать.

Здесь, в глухой тайге, в маленьких фанзочках они живут в одиночку, иногда по два и по три человека. Ловушки у них расположены всегда по круговой тропинке; обыкновенно их от 500 до 3000 штук. Работа китайца-соболевщика очень тяжелая. Чуть свет он уже на ногах. Несмотря ни на какую погоду он должен ежедневно их осматривать. С маленькой котомкой за плечами он бежит по тропе и подходит только к тем ловушкам, которые упали. Быстро, без проволочек, собирает добычу, налаживает ловушку снова и снова бежит дальше. Уже совсем к сумеркам китаец успевает пройти только половину дороги. Тут у него построен маленький балаганчик из дерева, корья и бересты. Переночевав здесь у костра, на другой день с рассветом он проходит другую половину дороги, вновь на бегу собирает добычу и только к концу дня добирается до своей фанзы. А назавтра он опять уже на работе и опять осматривает ловушки — и так изо дня в день подряд в течение нескольких месяцев. Сезон соболевания продолжается с половины сентября до тех пор, пока глубокие снега не завалят ловушки. Тогда звероловы оставляют свои заповедники и возвращаются к своим обычным занятиям. Раньше из тайги уходят те, у которых мало съестных припасов. За последние пять лет китайцы научились от инородцев ходить на лыжах и выслеживать соболей по снегу. Поэтому многие из них остаются теперь в зверовых фанзах на всю зиму вплоть до весны, и если возвращаются в земледельческие фанзы, то лишь на время для того, чтобы пополнить запасы продовольствия и вновь продолжать соболевание.

С уходом манз из тайги не все соболиные фанзочки пустуют. Некоторые китайцы живут в них постоянно в течение всей своей жизни. Это в большинстве случаев одинокие старики, давно уже приехавшие в край и порвавшие все связи со своей родиной. Дикая природа этих мест наложила на них свою печать. Вечные опасения за свою участь и безотчетный страх перед этой огромной лесной пустыней как будто подавляют их, они утрачивают человеческий образ и становятся дикарями. Живут эти китайцы в самой ужасной, грубой, примитивной обстановке и все цели своего существования сводят к тому, чтобы только найти себе пропитание. Здесь, в глухой тайге, они умирают одинокими, так что некому совершить над ними обряд погребения. В 1902 и в 1903 году у стариков-китайцев, живущих в весьма глухих таежных местах хребта Да-дянь-шань, я дважды видел каменные молотки. Странно было видеть каменные орудия в руках людей в XX веке. Ни за какие деньги они не хотели мне их уступить. Из расспросов удалось установить, что один из этих китайцев нашел готовый уже молоток на пашне около земледельческой фанзы, а другой сам обделывал камень, для чего пользовался старым рашпилем.

Осенью в 1903 году один раз с шестнадцатью стрелками охотничьей команды я пробирался по местности совершенно дикой и безлюдной. После 8 дней пути мы остановились биваком в самых истоках реки Улахэ. Утром я пошел на охоту. Отойдя от бивака версты четыре, я совершенно случайно натолкнулся на маленькую зверовую фанзочку, похожую скорее на логовище зверя, чем на человеческое жилище. Фанзочка была пустая, но горячая зола в очаге, кое-какая деревянная посуда и остатки пищи свидетельствовали о том, что в фанзе этой еще живут люди. Я остался ждать. Минут через двадцать пришел хозяин. Это был глубокий старик, одетый в рубище. Надо было видеть его испуг и удивление. Я его успокоил. Поохотившись в окрестностях, я пришел к нему ночевать. Страхи прошли, мы присмотрелись друг к другу и разговорились. Оказалось, что в крае он живет 62 года и что здесь, в этой землянке, совершенно одиноким он прожил подряд уже 46 лет. За все это время он видел только двух китайцев. Других людей он не видал. Одни и те же, один раз в году они приходили к нему с вьючными конями, привозили буду, соль и кое-что из одежды, а взамен этого забирали у него ту пушнину (хорьков, белок и случайного соболя), которых он мог поймать на своих 120 ловушках. Питался этот старик только горстью чумизы и той живностью, которую он добывал своим звероловством. В тот же день вечером старик заболел: он сильно кашлял, стонал и жаловался на грудь. Ночь была холодная и ветреная. Два раза я вставал и затапливал печь, чтобы нагреть каны. К утру старик успокоился и уснул. Когда рассвело, я не стал его будить и тихонько ушел из фанзы.