Владимир Арсеньев – Китайцы в Уссурийском крае (страница 10)
Позже, именно в шестидесятых годах прошлого столетия, академик Шренк видел два маньчжурских поста на реке Уссури. Он пишет: «Один посещенный мною находился в гольдской деревне Джоада, на нижнем течении реки; другой, Шань-ен, — на левом берегу, как раз против впадения реки Имы (Имана). В последнем из них постоянно живет несколько маньчжурских чиновников для сбора податей с туземцев верхней Уссури (в направлении к оз. Ханка). Впрочем, поездки свои к ним с означенной целью они совершают лишь изредка, да и то лишь до известного места, потому что выше устья Сунгачи и особенно между устьями рек Кубурхе и Нинту (или Нау ту) тянется довольно пустынная местность, составляющая, кажется, фактическую границу маньчжурского господства на Уссури. По крайней мере, живущих далее вверх по р. Уссури китайцев они более не тревожат. Наконец, последний постоянный пост маньчжурских чиновников на нижнем Амуре находился в гольдской деревне Мыльки, на расстоянии нескольких дней пути вверх от устья Горина. Дальше книзу среди ольчей и гиляков нижнего Амура, равно как и у орочей по морскому берегу, в мое время не было ни маньчжурских постов, ни постоянно живущих тут чиновников. Мало того, туда не приезжали маньчжурские чиновники даже на время для сбора податей или обревизований пограничных знаков, так что этот край, как мы, впрочем, увидим еще и ниже, пользовался, можно сказать, почти полною независимостью от маньчжуров».
Была надежда на иезуитов-миссионеров, посетивших в начале XVII столетия Приамурский край по приказанию императора Кхань-Си, что у них найдутся сведения об Уссурийском крае более подробные. Оказалось, что на восток от Уссури и на побережье моря к югу от устья Амура сами они не были и сообщают только краткие сведения, полученные ими из расспросов амурских инородцев.
В 1778 году секретарь русского посольства в Пекине г. Леонтьев издал «Описание городам, доходам и протчему Китайского Государства, а при том и всем государствам, королевствам и княжествам, кои китайцам сведомы. Выбранное из китайской государственной географии, коя напечатана в Пекине на китайском языке при нынешнем хане Кянь-Луне».
В этом «Описании» (на с. 46) мы читаем:
«Против озера Болхори — омо поворотился Амур на восток, на 48 Ду сошелся с большою рекою Хун-тунь-гян, а на половине 48 Ду пала в Амур большая река Усули-гян; отсюда пошел Амур на северовосток и на 53 Ду пал в море. По Амуру, начав от того места, где сошелся он с Хун-тунь-гяном, до самого моря часто стоят деревни и слободы».
Из этого описания мы видим, что из всего того, что было сведомо китайцам об Уссурийском крае и что значилось об этой стране в их государственной географии, это река Усули-гян — и только. О землях, лежащих от нее к востоку, и о народах, там обитающих, у китайцев сведений тогда никаких не было.
Первыми китайцами, прибывшими в Уссурийский край, были искатели женьшеня. Они появляются здесь незадолго, не более как за 30 лет, до прибытия русских[21]. Первое появление китайцев — на памяти у старожилов, орочей и гольдов, живущих в верхнем течении Уссури. Старики эти живы еще и теперь. Прибытие китайцев вызвало среди орочей много толков. Это было сенсационное событие. До них дошли слухи, что с запада со стороны озера Ханка появились какие-то новые люди: не то мужчины, не то женщины, что одеты они были в длинные одежды, не имели ни усов, ни бороды, говорили на языке непонятном для них и приехали на каких-то странных животных. Это были лошади, которых никогда не видели орочи. Люди эти были первые женьшеньщики.
Первые искатели женьшеня в краю не жили и осенью, с наступлением холодов, возвращались обратно. Совсем недавно (не более как за десять, за пятнадцать лет до русских) появились первые китайцы-земледельцы. Они построили маленькую фанзочку около реки Уссури, в том месте, где теперь железнодорожный мост, и отсюда на лодках с помощью инородцев поднимались по рекам в горы, опять-таки в поисках женьшеня. Никакого оружия у них тогда не было. Две другие такие же станции были: одна у устья реки Ното (фанза Цуа-Ен) и другая около урочища Анучина на реке Даубихэ. По слухам, значительно позже две фанзы появились и на берегу моря в бухте Мэа (Владивосток)[22]. Фанзы эти были станциями, куда весной стекались манзы-искатели. С тех пор китайцы прибывают в край все больше и больше. За женьшеньщиками пришли соболевщики и звероловы, а вслед за ними появились и земледельцы. Они потеснили инородцев, и эти последние отошли вглубь страны и на север.
Как казаки в Запорожскую сечь, так и в Уссурийский край шли китайцы. Это были или преступники, которые спасались от наказаний и бежали из своего государства, или такие, которые не хотели подчиняться законам империи и желали жить в полнейшей свободе, на воле. Отсюда и название «манцзы», что значит полный или свободный сын[23].
Уссурийский край никогда не был местом ссылки преступников, как это часто приходится слышать. Заключение это выведено только из того, что русские застали в нем преступный элемент. Наоборот, в литературе мы находим указание на другое действительно место ссылки: «Города Нингута и Гирин, лежащие в самом центре Сунгарийского края, а еще более находящийся уже за пределами собственно Маньчжурии, на Амуре, город Айгун издавна упоминаются как места ссылки. Айгун и окрестности его вверх и вниз по Амуру имеются и в тех случаях в виду, когда речь идет лишь просто о ссылке на Амур. Палладий называет в числе ссылочных мест Хулань, на реке того же имени, Хулунь-Буир и особенно Цицикар, куда высылается наибольшее число преступников, и притом самых тяжких».
Уссурийский и Амурский край получали свое китайское население уже из вторых рук — с прибрежий Сунгари и его притоков, из областей, непосредственно к ним примыкающих. Это были самовольные заселыцики — «люди, не знавшие семейного очага и на родине ведшие бездомную жизнь бродяг, бедные работники и поденщики, особенно же всякого рода негодяи, подозрительные личности, преступники, беглые и тому подобный сброд. Они понятным образом в полной свободе и беззаконности, в отсутствии там всякого надзора и контроля находили особенную для себя выгоду». Эти беглые не могли возвратиться назад на родину, не могли вернуться и на Сунгари, потому что там их ждала кровавая расплата за побег. Китайцы уходили в глубину гор и лесов, стараясь всячески укрыться от русских. Этим объясняются случаи смертной казни тех безбилетных китайцев, которых русские власти при задержании отправляли в Маньчжурию в распоряжение китайского правительства.
Китайцы вообще плохо знали страну и если и смотрели на нее как на принадлежащую к Китайской Империи, то так же, как они смотрели и на все окружающие их страны и народы (в том числе и на русских), которых они считали своими вассалами и требовали от них дани.
Вот почему и Невельской так легко — без одного выстрела — захватил весь Уссурийский край от Амура до Владивостока. «Поднявшись по Амуру от его устья верст на сто, Невельской встретил маньчжур и от них самих узнал, что в нижнее течение Амура китайские купцы спускаются самовольно; далее они сообщали ему, что на всем пространстве по нижнему Амуру и к югу от него ни одного китайского поста и что все инородцы нижнего Амура и по реке Уссури не подвластны Китаю и дани никому не платят. Последнее обстоятельство дало окончательный толчок решению Невельского, и 1-го августа 1860 года великий акт присоединения Приамурского края совершился. Новый пост в устье Амура назван Николаевским».
Начавшиеся дипломатические переговоры о присоединении нового края к России дали китайцам мысль, что они имеют право на эту землю и потому могут воспрепятствовать русским. Но отсутствие твердой уверенности, что край принадлежит им, исключило какие бы то ни было осложнения со стороны Китая, и потому 2 ноября 1860 года по Пекинскому договору Уссурийская окраина была окончательно присоединена к России. Но еще раньше, месяца за три, именно «20 июня 1860 г. на военном транспорте «Маньчжур» прибыла в бухту Мэа (Владивосток) команда в 40 человек нижних чинов под начальством прапорщика Комарова. С этого времени во Владивостоке постоянно уже находился военный пост».
Мало-помалу китайское население Уссурийского края увеличивалось все более и более. Те, которые не были беглыми преступниками из Сунгарийского района и могли вернуться в Китай, возвращались назад и рассказывали у себя на родине о неистощимых богатствах страны и о жизни на свободе. Эти рассказы разжигали любопытство, и новые толпы искателей приключений шли в неведомую страну за новым счастьем. Самое блестящее подтверждение того, что китайцы в Уссурийском крае появились недавно, мы находим в законах китайских организации Гуан-и-хуэй, о которых впоследствии я буду говорить подробнее. Законы эти помечены годами 1893, 1896 и 1898-м. Эти цифры свидетельствуют о том, что только в конце XIX века манзовское местное население увеличилось настолько, что явилась потребность в организации самоуправления, совершенно независимого от Китая.
О том, что пекинское правительство не знало о самовольных китайских заселыциках в Уссурийском крае, видно из ст. 1-й Пекинского договора, где сказано: «Если бы в Уссурийской стране оказались бы поселения китайских подданных, то русское правительство обязуется оставить их на тех местах и дозволить им по-прежнему заниматься рыбными и звериными промыслами». Это «если бы, оказались бы» и т.д. свидетельствует о том, что правительство Поднебесной Империи не было уверено, живут здесь китайцы или нет. И это его неведение является в то время, когда в Уссурийском крае начинают уже создаваться правильные политические организации Гуан-и-хуэй.