Владимир Арсеньев – Китайцы в Уссурийском крае (страница 9)

В Китае к этому времени война была закончена: маньчжурская династия была на престоле. Страна отдыхала. Население вернулось к полям и вновь занялось своими работами.

В «Древней Российской Вивлиофике» (1505 по 1669 г.) мы имеем весьма важные указания, что амурские остроги и укрепления в то время были санкционированы русским правительством и назначение туда воевод и других служилых людей происходило из Москвы. На страницах 104 и 228 «в Записках к Сибирской Истории служащих или описании, сколько в Сибири, в Тобольске и во всех сибирских городах и острогах с начала взятия оной атаманом Ермаком Тимофеевым, в котором году, и кто имяны, бояр, и окольничьих, и стольников, и дворян, и стряпчих, на воеводствах бывали; и дьяков, и письмянных голов, и с прописью подъячих, и кто который город ставил, и в котором году, и от которого Государя Царя кто был, и в кая лета устройся в Сибири Престол Архиерейский, и кто были архиереи — мы находим: 35 воевода в Енисейском, с 1677 года боярин князь Иван Петрович Барятинский, да дьяк Василий Иванович сын Телицын; головы письменные: Дмитрий Старого, да Косма Лазарев. И с того времени велено им быть в Енисейском Столу и Разряду. А в Разряде учинены в том Стол Даурские, Нерчинские, Иркуцкие, Албазинские, Селенгинские, Амурские и Баихалъские остроги; а списываться вельно в Тобольск о всяких делах, с бояры тобольскими и седоки».

«Инородцы нижнего Амура в то время были еще мало известны маньчжурам. Подвластны они им, собственно, не были, но, приезжая в Нингуту, приносили маньчжуро-китайскому начальству определенную дань мехами, чтобы через то получить право торговли, как это делали ольчи и гиляки в Сан-Син. Гольды, живущие вниз от Дондона, даже не имели маньчжурской прически, введенной маньчжурами по всему Китаю, и это служит лучшим доказательством того, что начиная оттуда народы Нижне-Амурского края, подобно тому как ольчи, негидальцы, гиляки и северные орочи, не признавали над собой непосредственной верховной власти маньчжуро-китайцев».

Подтверждение того, что влияние китайцев не распространялось на народы, обитавшие в низовьях Амура, мы находим и у Глазунова.

В этой книге, составляющей ныне большую редкость, в ч. III «О народах самоедских, маньчжурских и восточносибирских, как и о шаманском законе» мы находим:

«Во время первого российского похода к Амуру около середины XVII столетия были дауры и дучеры, подданные китайского Богдыхана, который тогда уже был маньчжурской породы, почему и вмешался как в побег их, так и в защищение. Гиляки и прочие маньчжуры жили тогда независимо ни от какой власти и покорились России без всякого сопротивления».

Затем в «Сибирской Истории» Фишера мы имеем следующую весьма интересную запись:

«В некоторых известиях от Амура именно писано, что тогда китайцы не присвояли еще себе власти над гиляками, особливо сие примечание достойно, что тогда натки и гиляки еще ни под какою чужою властью не состояли. Гиляки владели еще лежащим пред устьем Амура великим островом Шантаром и питались рыбною ловлею. Они-то самые те, коих китайцы ию-бида-дзы называют, т.е. люди, которые носят платье из рыбьей кожи».

Появление русских на севере заставило китайское правительство обратить внимание на Амур. «Походы казаков и промышленников, сопровождавшиеся часто насилием и грабежом туземцев Амурского края, ослабили соседственных нам китайцев. Маньчжурская династия, овладевшая Китаем одновременно с открытием Амура казаками, не желала иметь подле своей родины таких беспокойных соседей, каковыми были покорители Амура. Китайцы нападали на казаков в их плаваниях по Амуру и Сунгари и дважды осаждали Албазин, который, наконец, после упорной в 1685—1687 гг. защиты был сдан горстью оставшихся в живых казаков многочисленному китайскому войску. После сдачи Албазина все наши поселения, может быть нам и неизвестные, были истреблены маньчжурами до основания вместе с жителями. Трудно определить число погибших русских людей, разбросанных на громадном пространстве Амурского края. Пекинское правительство рассчитывало посредством многочисленного и однородного китайского элемента обеспечить себе в будущем обладание Амурскою землею и начало поощрять китайцев к переселению в обширный Сунгарийский край и на берега Амура».

Возникла дипломатическая переписка с Россией, вылившаяся в конце концов в форму Нерчинского трактата 1689 г., по которому «вся река Амур предоставлена была Китаю». Это временно остановило нашествие русских, но ненадолго. В погоне за дорогой пушниной русские предприниматели за свой счет снаряжали экспедиции, продолжали плавать по Амуру и даже доходили вниз до гиляков.

Уссурийский же край все время оставался в стороне, неведомый и неизвестный. Колонизация Маньчжурии вызвала движение китайцев и в Уссурийский край. По этому поводу Плат говорит следующее: «Как ни благосклонно императоры Маньчжурской династии не смотрели вообще на эмиграцию из Китая, переселение на север в Маньчжурию никогда не было запрещено ими. Скорее они даже благоприятствовали ему». В том же смысле высказывается и архимандрит Палладий («Дорожные заметки», с. 373). По Хюку, напротив, до императора Дао-Гуана китайцам запрещено было переселяться в Сунгарийский край и особенно возделывать там землю; только в начале царствования этого императора, вступившего на престол в 1820 году, это запрещение было снято, и для поддержания государственной казны продажа земель была разрешена и в руки китайцев, которые с тех пор, как хищные птицы, набросились на Сунгарийский край. Но так как Маньчжурии стал угрожать переход всех ее земель в руки китайцев, то правительство впоследствии снова запретило дальнейшее переселение китайцев в Маньчжурию. Однако этот закон нарушался втайне, и потому в 1844 году он был снова подтвержден.

Насколько недавно китайцы стали знакомиться с Сунгарийским краем и с Амурской областью, видно из записок Барабаша, который «в 1872 году застал китайские колонии между городами Баян-Сусу и Сан-Оном еще при самом начале их возникновения. Новые пришлецы, не успевши обстроиться, помещались еще в землянках и шалашах».

То же самое произошло и с северо-восточной Монголией, примыкающей к Маньчжурии (150 верст от Харбина). Заселение китайцами этих земель было своевольное. Китайские переселенцы, вопреки запрещению правительства, на свой страх и риск арендовали здесь земли, непосредственно войдя в соглашение с коренными собственниками Монголии. В 1873 году китайское правительство, примирившись с фактом присутствия китайских колонистов на монгольских землях, дало им формальное разрешение на обработку этих земель. С этого приблизительно времени или немного позже дальнейшая колонизация вглубь Монголии происходит уже не путем взятия в аренду земель у монголов отдельными переселенцами, а путем покупки земли при посредстве китайского правительства, через цицикарского цзянь-цзюня. Покупка земли производилась под видом вечной аренды, с уплатой некоторой суммы денег в виде единовременного вознаграждения.

Первый случай захвата монгольских земель имел место в 1900 году. После занятия Сахалина, Айгуна и прилегающих к ним окрестностей русскими войсками китайские переселенцы двинулись к юго-западу и расположились между Цицикаром и Бодунэ.

В 1902 году в Монголии созданы были два «тина» (переселенческие округа). Затем покупка земли была произведена еще два раза, именно в 1903 и 1904 годах по 150 000 дес. Наконец третий и последний раз, именно в 1907 году, китайским правительством приобретается еще столько же земли, но уже в южном горлосе. Все эти земли вошли в составь Чин-ган-сена (уезда), размеры которого сделались почти равными площади 2 сяней, а недавно они переименованы в округ, во главе которого поставлен Тинь-гуань, вследствие чего эти монгольские земли вошли в состав земель Северной Маньчжурии.

Из всего изложенного выше мы видим, что движение переселенцев из Китая к северо-западу в Монголию, к северу на Амур и к северо-востоку в Приамурский край, начавшееся в сороковых годах XIX столетия, продолжается еще и теперь, причем китайское правительство узнает об этом и начинает покровительствовать самовольным засельщикам только с 1870—1878 годов.

Лет за 25 до посещения Амурской области Миддендорфом[20] китайцы впервые выставляют свои пограничные знаки на левом берегу Амура, верстах в 60 от реки, но затем выносят их дальше на север к устью Гилюя (приток Зеи) и Меваня (приток Селимиджи), к устью Нимана (приток Бурей) и на водораздел между реками Тугуром и Немеленом, впадающей в Амгунь. «В 1638 году китайцы на устье р. Шилки имеют капище (Гоанго и Амур здесь смешанно берутся»). Нерчинский трактат упоминает только о северной границе, именно о Становом хребте, хотя пограничные знаки были поставлены китайцами значительно южнее. Из этого следует, что китайцы совершенно не знали, где именно находится этот водораздел, и ставили знаки, где попало.

О восточных границах империи, о местах пограничных знаков далее Амгуни и в трактате, и в китайской литературе, да и вообще нигде не упоминается. Таким образом, и Амурский-то край китайцы почти совсем не знали, и только появление в этой стране русских заставило их обратить на нее свое внимание. Уссурийский же край находился в стороне, и о нем китайцы знали еще меньше, чем об Амурской области, пока не появились Невельской и Завойко со своими кораблями.