Владимир Анин – Наследник (страница 3)

Медсестра молчала. Собственно, что она могла сказать?

– А если у него приникающая? – продолжал я.

– Может тогда в областную? – неуверенно предложил Фёдор.

– В Самару? Нельзя – не доедет. Ладно, давай его на рентген, а потом в процедурную – пусть помоют хоть немного.

– Понял!

Фёдор взволнованно выдохнул и вместе с медсестрой поволок каталку с пациентом к лифту.

«Только бы не приникающая», – глядя им вслед, подумал я.

Травма у мужика оказалась проникающая, и это было плохо. Хуже некуда. Пока готовили операционную, а Фёдор искал запропастившегося куда-то анестезиолога, я морально готовился к предстоящему испытанию.

Наконец, облачившись в стерильный костюм цвета морской волны, я вошёл в операционную. Над столом вспыхнула ослепительно-белая лампа. Мужик всё так же лежал на боку, только теперь он был голый, укрытый лишь тонкой простынкой, и вроде бы даже не вонял. Впрочем, возможно мне так казалось из-за маски. В любом случае, нужно было начинать.

После того, как осколки черепа были удалены, выяснилось, что сам перелом не такой страшный – отверстие было незначительным, а значит, зарастёт само, пластину ставить не придётся. С другой стороны, это осложняло доступ к повреждённому участку мозга, где требовалось незамедлительно наложить швы на повреждённые сосуды, а также восстановить целостность оболочки.

И тут я почувствовал, как к моему животу будто приложили кусок льда. Ноги сделались ватными, а в руках возникла такая слабость, что я чуть не выронил инструмент. На лбу выступил пот, в глазах помутнело.

– Николай Павлович, всё хорошо? – спросила сестра.

– Хорошо, – буркнул я и сделал вид, что внимательно изучаю предстоящий фронт работ.

На самом деле всё было не то что нехорошо. Всё было просто ужасно.

– Ну-ка, Фёдор, – обратился я к ассистирующему мне ординатору. – Подойти сюда.

Фёдор встал на моё место и вопросительно взглянул на меня.

– Ты ведь оперировал с Алёхиным?

Алёхин был одним из наших нейрохирургов.

– Два раза, – отозвался Фёдор.

– Тогда ты знаешь, что делать. Давай, давай, – приободрил его я, заметив, как он вытаращил на меня свои казавшиеся из-за очков огромными глаза. – Привыкай к самостоятельности.

– А вы? – сглотнув, спросил он.

– А я буду тебе ассистировать.

Впрочем, несмотря на подрагивающие время от времени руки, Фёдор благополучно справился сам, и моя помощь ему не понадобилась. Как хорошо, что он буквально на днях ассистировал при точно такой же операции, подумал я. А вот мне действительно было дурно. Я с трудом достоял до того момента, как Фёдор наложил последний шов и передал пациента в руки медсестёр. Пациент был жив и спасён.

Сняв промокший от пота костюм, я торопливо умылся, облачился в халат и вернулся в ординаторскую.

– Николай Павлович, вы здоровы? – осторожно спросил Фёдор, спустя минуту войдя следом.

– Здоров, – буркнул я и, насыпав в кружку три ложки растворимого кофе, залил их кипятком из чайника.

– Мне показалось…– неуверенно сказал Фёдор.

– Тебе показалось, – отрезал я и добавил в кофе три куска сахара.

– Как я справился?

– Справился. Нормально.

– Я так боялся! – признался Фёдор.

– Я знаю. Я тоже, – сказал я и добавил: – За тебя.

– А если бы у меня не получилось?

– Что значит – не получилось? Ты вообще доктор или где? – повторил я любимую фразу отца, которую он произносил всегда, когда я начинал на что-то жаловаться или высказывал сомнение в своих способностях.

– Доктор, – помолчав, сказал Фёдор.

– Ну, тогда наливай себе кофе – крепче пока ничего нельзя – и отдыхай.

Фёдор последовал моему совету, а я, отхлебнув, поставил кружку на тумбочку и растянулся на диване.

Остаток ночи прошёл относительно спокойно.

Наутро, чуть свет, мы с Фёдором пошли на обход. Это самое удобное время. Пациенты ещё не проснулись – ты сам их будишь, включая свет и с шумом входя в палату – и пока не могут сообразить или не помнят, на что хотели пожаловаться. А с тебя и взятки гладки. Ты своё дело сделал, и теперь пациенты – забота их лечащих врачей и отчасти очередного дежурного. А ты со спокойной душой можешь отправляться домой и целый день отдыхать. Что я и не замедлил сделать, оставив Фёдора доделывать бумажную работу и «сдавать пост» сменщику. Я знал, что через полчаса заявится завотделением Чуйкин и обязательно будет орать, что я смылся, не дождавшись его. Но мне было наплевать. Поорёт и перестанет, пойдёт компостировать мозги кому-нибудь ещё. А Фёдор… он уже успел привыкнуть к такому. Да и что с него взять? Он же – ординатор, за врача, то есть за меня, не отвечает. Сегодня ему, правда, есть чем похвастаться – сам оперировал и не что-то там, а самую настоящую разбитую башку. Впрочем, я перед уходом посоветовал ему этого не делать и в отчёте указать, что операцию провёл доктор Субботин, то есть я. А то заведующего отделением чего доброго кондратий хватит.

По дороге домой я зашёл в магазин, купил немного продуктов, а то наши с отцом запасы были уже на исходе. Хотелось взять ещё бутылочку коньяку – так для расслабления после тяжёлого дежурства, – но в это время спиртное ещё не отпускали. Пришлось довольствоваться бутылкой кефира и пачкой дешёвого кофе – на дорогой денег у нас с отцом не было, но мы с ним и не были такими уж придирчивыми гурманами.

На этот раз дверь в квартиру была заперта, и меня это разозлило. Вот почему, когда я налегке, отец оставляет дверь практически нараспашку, заходи кто хочешь? А когда у меня обе руки заняты пакетами с продуктами, он взял и закрылся. Чертыхнувшись, я поставил один пакет на пол и полез в карман за ключами. И именно в эту минуту брелок обязательно должен был зацепиться за карман, причём намертво. Пришлось бросить на пол второй пакет и орудовать обеими руками. Освободив наконец ключи, я открыл в дверь и вошёл в квартиру.

В первую же секунду мне показалось, что-то не так. Но что? Мне потребовалось секунд пять, чтобы понять, в чём дело. А дело было в запахах. Нет, те основные, что, как я уже упоминал, навечно впитались во все поверхности: аромат кофе, запах табачного дыма и вонь несвежих носков – всё было не месте. Пропал запах перегара. Впрочем, это был самый нестойкий запах – спирт быстро выдыхается. Но это означало только одно – отец не пил, причём как минимум со вчерашнего дня. Что было на него совсем не похоже, и я насторожился.

– Па-ап!

Он не отозвался. Я заглянул на кухню. Чисто. Никакой бутылки на столе, и даже раковина в мойке пустая. Внутри у меня что-то как будто дзынькнуло. Я, зачем-то на цыпочках, прошёл в большую комнату, где обитал отец.

Он лежал на диване с закрытыми глазами, в одежде, в одной тапочке. Одна рука его свисала до пола, другой он что-то прижимал к груди. Спит?

Я подошёл ближе и прислушался. Потом пристально посмотрел на его грудь и понял – он не дышит. У меня у самого перехватило дыхание, и какое-то время казалось, что в комнате закончился воздух – так душно вдруг стало. Наконец я громко вдохнул и, опустившись на колени, осторожно взял отца за руку, за ту, что свисала. Рука была холодная, пульс не прощупывался. Я коснулся его шеи. То же. Вытащил из кармана мобильник и включил фонарик. Пальцами свободной руки осторожно развёл веки и посветил отцу в глаз. Зрачок не реагировал. Отец был мёртв.

Глава вторая

Я, конечно, не раз видел смерть и всегда при этом ощущал какой-то дискомфорт, но смерть отца подействовала на меня, как ледяной душ. Или даже как душ из жидкого азота – меня будто парализовало. Казалось, стоит мне пошевелить рукой, как она непременно оторвётся, упадёт на пол и разлетится на множество осколков. Вновь перехватило дыхание, и я, наверное, около минуты боялся даже попытаться вдохнуть – как будто в этот раз воздух в комнате действительно закончился, и стоит мне хотя бы потянуть носом, в лёгкие ворвётся какой-нибудь обжигающий ядовитый газ, и я сразу умру.

Когда же я наконец почувствовал, что вот-вот потеряю сознание, то осторожно, с опаской, сделал маленький вдох, потом чуть побольше, и наконец часто-часто с шумом задышал, словно набирающий скорость паровоз. И вспомнил, что я доктор. Я приподнял свисающую руку отца и положил её на диван вдоль тела. Рука оставалась достаточно гибкой, значит, с момента смерти прошло не более пяти часов. Стало быть, отец умер где-то под утро. Я приподнял вторую его руку, чтобы посмотреть, что он прижимает к груди. Оказалось, это маленькая фотокарточка размером не более чем четыре на шесть сантиметров. Взглянув на неё, я испытал новый шок. На снимке были изображены трое: отец, ещё молодой, с маленьким мной на руках, и красивая молодая женщина с грустной улыбкой на лице. Я смотрел на эту карточку не в силах оторвать от неё взгляд и даже на какое-то время позабыл об отце. Ведь это была наша семейная фотография, а женщина на ней – моя мать, чей облик я видел впервые в жизни. Когда ко мне вернулась способность соображать, я первым делом подумал: почему отец никогда не показывал мне эту фотографию? И как он умудрился так спрятать её, что я за все годы, что жил в этой квартире – пока рос, учился в школе и потом, когда после длительного перерыва вернулся в Сызрань – ни разу не наткнулся на неё.

Наконец я окончательно пришёл в себя и, повинуясь инстинктам и правилам, позвонил в «скорую».