Что декрет не приветствовал Ленина
И повёл мужиков на Совет.
Дальше – больше: что вешал, расстреливал,
И десятка сгубил полтора
(То, что в списке – живые, расследовать
Для суда не пошли опера,
Да и суд был: сермяжною "тройкою"
Под расстрел, тридцать первого, в ночь,
Чтоб забыться гулянкой-попойкою,
От заплечного дела невмочь.
Документ о расстреле обстряпали
На второе как раз января).
Много было их, битых под страхами,
Ни за что осуждённых, зазря.
Со вдовой – три ребёнка осталося,
Ждали к Троице – маму мою;
Родилась. И к семейству без жалости
Век катился в парадном строю.
Пятилетки, победы, свершения,
Огневые, крутые дела
Заморочили все прегрешения —
Как побелка на фреску легла.
Маме сон был – от Бога, не и́наче:
Папа щуплый, в костюме, в окне.
«Как жилось-то тебе, сиротиночка,
Безотцовщина?» – молвил во сне…
Маме нынче исполнилось семьдесят,
В "День России" – её юбилей.
Преклоняюсь пред милою, седенькой,
Перед мамой любимой моей,
Перед памятью бабушки, вынесшей
Столько горя; не в пепле-золе —
В доброте воспитавшей на вымерзшей
От безбожья советской земле
Всех детей своих. Дальбы8 не вытерта
Клевета ядовитая с губ,
И когда подойдёт время выстрела —
Вновь найдётся сосед-жизнелюб.
«Бабушка, моя живая совесть…»
Не стоит село без праведника,
и город – без молитвы
Бабушка, моя живая совесть,
Всей деревне дал тебя Господь
Как закваску в хлебы, или соли
На скоблёном столике щепоть.
«Про́стила»9 – одно простое слово
Изгибало козни на излом,
Где, глазами зыркая сурово,
Бегали с ружьём и топором.
Ты теперь лежишь в могилке телом,
Верно, и в земле сырой светла,
А душа к невидимым пределам
Поклониться Господу ушла.
Помолись же там об избавленье
От разжженных неприязни стрел.
Вижу я теперь твоё смиренье,
А при жизни было – не жалел…
Но, исполнен помыслов нечистых
Ставить своенравия печать,
Всё взываю: как мне научиться
Так, как ты, молиться и прощать?
Ножная швейная машинка «Зингер»
Была ты закопана в пору
Великой войны в огород.
Ты думала: пусть и не скоро, 
