Владимир Алексеев – Керосиновый фонарь (страница 22)

Но дедушка всё же придёт. Не часто меняя иголки — Одну-то имей-береги! — В просторной крестьянской светёлке Тачал на тебе сапоги Мой дедушка Шурка "со скрипом" — Внутри голенищ с берестой, Скрипящих отнюдь не тоскливо, Задиристо – пляшь, а не стой! Комунна валила как боров, Учил – кто крестьянства не знал, И "тысячник" дедушку скоро Под тридцать восьмой "доказал". Года как заплаты пестрели, А бабушка мужа ждала, Не зная, что он был расстрелян, Детей четверых подняла. Когда, мародёр по старинке, Солдат из эстонской "SS" К станине от швейной машинки Живой проявил интерес, Она ему просто сказала: «Муж забран, а вещи – ищи!» Замки повыламывал, сало, Чтоб были багровей прыщи, Тебя же в земле не приметил, Машинка, сапожника друг, И долго, за всё не в ответе, Ждала ты заботливых рук. Потом, не робея нимало У лаковых шкафа дверей, Ты в нашей квартире стояла Брильянтом моих эмпирей. Не зная о сути поломок, Простым любопытством несом, В тебе находил я свой домик С качалкой, с большим колесом. Тебя я как нянюшку помню, Была ты для нас как родня, И гладило детство ладонью Шершавую кожу ремня. Подвергшись живому ремонту — Был мастер Калина речист — Теперь ты стоишь по-иному, Готовая швы подлечить. С бессменной своею иголкой — Лет сорок, поди, как не шьёшь! Твой короб – цветочною полкой, А всё ты сапожника ждёшь! И, глядя на вязь твоих ножек, На всё, что взошло, чтобы шить, Во мне медвежонком сапожник Вздыхает в берлоге души.

Кукла

Войны я в лицо не видел, Лишений в жизни не знал. Коль кто б в историки выбрал, Писать бы о том не стал. На кителе не пестрели Награды в день выходной: Мой дедушка был расстрелян Под Новый, тридцать восьмой. А был он простой крестьянин, С землёю хранивший связь; Подростки – тётя с дядьями,