Владарг Дельсат – Спасти папу (страница 5)

Но вот положа руку на сердце, ощущения во время съёмки пробы мне очень помогли. Грусть куда-то смыло, появилась внутренняя решимость, как будто я надежду какую получила. А может, и получила, трудно же сказать. Так что теперь надо оправдать высокое доверие, ведь фильм у нас очень непрост.

Необычное кино

Завтра нас вывезут на полигон для лучшего слаживания, пока что меня гоняют строевым шагом и воспитывают рефлексы, ведь я не просто санинструктор, а должна понимать армейскую дисциплину ещё. Ну и актёры, меня так радушно принявшие, тоже привыкнуть ко мне должны. А сейчас я в своей форме сижу с мамой, попивая чай. Несмотря на начальное неудобство штанов, постепенно к ним привыкаю. Ползать в них действительно удобнее, нет ощущения, что юбка задирается выше ушей.

— А всё же, мама, почему ты согласилась? — спрашиваю, намазывая масло на кусочек чёрного хлеба.

— А потому, дочка, что это нужно тебе, — вздыхает она. — Кино сделает тебя сильнее, а кусочек славы подарит уверенность в себе.

— Не помешает ли это мне доктором стать? — интересуюсь я озабоченно.

— В чём-то даже поможет, — улыбается мама. — Ты поймёшь почему. А пока отправляйся отдыхать, у тебя завтра длинный день, несмотря на то, что воскресенье.

Да, завтра воскресенье. Шила в мешке не утаишь, но пока получается скрывать тот факт, что я снимаюсь в кино. На следующей неделе военное дело, и вот там уже совершенно точно не получится — будут меня гонять товарищи сержанты, пока не взопрею, Маша со свойственной ей ехидцей уже предупредила. Так что на следующей неделе все и узнают. А пока что мне нужно отдыхать. Завтра будет и бег промеж взрывов, хотя я даже не представляю, как это получится сделать… Но командиры говорят, что сюрприз будет, вот и буду бегать, куда деваться?

Отправляясь спать, я совсем не думаю о съёмках, потому что уроки надо будет успеть приготовить. Правда, они сделаны. Маша — настоящий командир, так что приготовлены уже уроки, но нужно же повторить ещё, а потом Кате рассказать, хотя она, по-моему, и так догадалась. На самом деле, можно было бы её вместо меня, но она никогда не согласится, потому что её папа против всякого кино. Смотреть — да, а «кривляться», как он говорит, — нет.

Звонит будильник, а меня ждёт форма. Пока с петлицами, у нас конец сорок второго, кажется, по сценарию — штаны обычные, штаны ватные, в которых жарко будет, но так надо. Гимнастёрка, полушубок и санитарная сумка. Она выглядит военной — из прошедшей войны, в смысле, не знаю, откуда командиры её достали, но всю комплекцию я тщательно проверила. Растолкла таблетки в порошки и надписала, и сами порошки, конечно. Ещё там же есть соль бензилпенициллина, которой в годы войны точно не было, но сейчас стоит иметь, просто на всякий случай. А в остальном сумка упакована по стандарту войны, мама проверила.

Одевшись, выхожу к завтраку, встречая мамину улыбку. Она действительно рада за меня, я вижу. Наверное, поэтому моё настроение стремительно вверх ползёт и грустить я перестаю. После завтрака я уже улыбчивая, припоминаю, о чём думала, когда проснулась.

— Мама, я убегаю, — сообщаю ей, обняв на прощание. — Пожалуйста, посмотри мне книги по ранениям и контузиям, если есть. Надо же мне знать, как правильно помощь оказывали.

— Приготовлю, дочка, беги скорей, — улыбается она, потому что с улицы уже и гудок нетерпеливый доносится.

Поцеловав её, быстро сбегаю по лестнице, по-моему, ошарашив Марину Витольдовну, она наша соседка сверху. Да и то — больше десяти лет, как война закончилась, а тут мимо проскакивает соседка в форме, ещё до погон которая была, да быстро так! Я же запрыгиваю в поджидающий уже меня автомобиль. В нём обнаруживаются и командиры, с которыми я радостно здороваюсь.

— На полигоне товарищей офицеров спросим в отношении званий, — озабоченно, как мне кажется, произносит Маша. — Кажется мне, что мы неправы.

— Да, — вздыхает Алексей. — И насчет введения погон надо уточнить. Потому что приказ приказом, а Ленинград— город-фронт, и кто знает, как тогда было.

Вот об этом я не подумала, кстати. На фотокарточке, где папа в том январе улыбается, он с петлицами, так что вполне возможно, новую форму до лета и не успели совсем, а я уже разбежалась. Но тем и лучше — с петлицами я милицию не заинтересую, как мне объяснили, заодно и научусь носить штаны эти… Не самые они удобные и всю красоту, по-моему, портят.

— Значит, я правильно одета, — улыбаюсь в ответ. — Соседку вот шокировала…

— Это бывает, — хмыкает Маша, о чём-то задумавшись. — Сейчас товарищей офицеров спросим, приведём форму в порядок и будем учиться. Кстати, у тебя со школой нормально?

— Нормально, — уверенно киваю я. — Пока ещё никто не знает.

Ребята весело смеются, вполне оценив юмор ситуации. Да, как только узнают, варианты могут возникнуть разные. Надеюсь, что зависти не будет, в нашем классе точно, а вот в других… Впрочем, мне всё равно только до конца года, три месяца, а там экзамены и училище, так что, думаю, не стоит опасаться ничего. Но учителя, конечно, требовательнее станут…

— Выгружаемся, — сообщает мне Маша, едва автомобиль останавливается. — И строимся.

— Есть, — говорю я, вылезая наружу. Правда, построится мне не удаётся — с машиной офицер обнаруживается, капитан, поэтому я «смирно» становлюсь, конечно.

— Так… ефрейтор, — задумчиво произносит он. — Она у тебя кто?

— Санинструктор батареи, пап, — спокойно отвечает ему Маша, успокаивая меня этим.

— Тогда младшим сержантом должна быть, а ты с Алёшей уже старшими, — назидательным тоном заявляет её папа. — Слепоглухонемых в штабе ПВО точно не было.

Некоторое время мы все заняты — приводим в порядок форму, а товарищ капитан объясняет мне, что звание у меня на фронте сержантское, потому что санинструкторы часто были вполне обученными медицинскими сёстрами, и, учитывая года, я уже не могу быть ефрейтором, даже несмотря на возраст. Задача в таком случае была бы просто не сознаваться в отношении возраста.

— А как бы отреагировали на взявшегося из воздуха санинструктора? — не понимаю я, потому что только так же можно не сознаваться.

— Ну, например, из другого санбата, — пожимает он плечами. — Помню, рассказывали, что на Волховском, бывало, и целые санбаты со всеми документами уничтоженными оказывались. Так что это не новость.

— Я-ясно, — тяну я, закончив с формой. Теперь я младший сержант и хочу видеть выражение лица товарища старшины в школе.

— А раз ясно — становись! — коротко приказывает Алексей, который мой комиссар уже.

Это в школе мы учащиеся, а вот здесь и на съёмочной площадке — батарея. Образцовая, между прочим. Правда, кажется мне, что мы теперь навсегда образцовая батарея, как бы смешно это ни звучало.

***

Взрывы то ближе, то дальше, земля временами вылетает прямо из-под ног, и я падаю на грязный снег. Надо ползти, хоть и страшно очень. Слышу стрельбу совсем рядом, совершенно пугаясь и вжимаясь в землю, но ползу, ползу изо всех сил. И хоть знаю я — это учение всё, тренировка, но страшно мне всё равно. На экране война не такая страшная, а реальная, наверное, во много раз ужаснее была.

И вот я доползаю до траншеи, расслабленно ссыпаясь в неё. С шелестом взлетает ракета, а я просто прихожу в себя, хотя нужно идти получать замечания. Но вот идти как раз сил нет. В траншею спрыгивает Маша, молча обняв меня, отчего сразу становится спокойнее на душе.

— Испугалась? — с понимающими интонациями спрашивает она.

— Испугалась, — вздыхаю я, потому что так оно и есть. — Хоть знаю, что тренировка всё, но…

— Да, — кивает она, протянув кусочек хлеба. — Возьми хлебушка, легче станет.

И действительно, от вкуса хлеба становится спокойнее. Кажется, я начинаю понимать, отчего мама, да и командиры, называют чёрный хлеб «ленинградским». Он действительно наш. Но вставать надо, потому что у ребят батарейная тренировка, а мне нужно уметь выдернуть наводчиков с их мест. Не то, чтобы в сценарии такое было, но это просто надо уметь, вот и пойду сейчас учиться со всеми.

— Так, товарищи, — это режиссёр выступает. Я вижу его, выбравшись из траншеи. Маша коротко командует, и перед ним строй выстраивается. Ну и я тоже, конечно. — Сегодня у нас десятое февраля. Завтра снимаем сцены сорок второго года, а вот затем нужен нам сорок третий. При этом всем быть в погонах.

— Вы всерьёз считаете, что нашим героям под бомбами и обстрелами больше заняться нечем было? — с иронией спрашивает его товарищ Степанов, наш комиссар.

— Я помню, что форму меняли как придётся, — вздыхает товарищ режиссёр. — Но тут политический момент, поэтому будем снимать так.

— Он прав, Алёша, — товарищ капитан вступает в разговор, тот, который Машин папа. — Приказ есть с января, ну а то, что в голодном городе были занятия поинтереснее, чем погоны менять, это оставим. Тут действительно политический момент.

Всё, что я понимаю: сейчас мы тренируемся, затем у нас эпизоды в петлицах, а потом будут в погонах, как раз незадолго до маминого дня рождения. Тут меня просто проинформировали, так что от меня никаких действий не требуется. Вопрос только, где именно будет съёмка, но это я точно потом выясню, а сейчас у нас тренировка и некоторые съёмки — ребята действительно стреляют. По «конусу». Это значит, что самолёт тянет аэростат в виде конуса или даже самолёта, а ребята на полном серьёзе его стараются сбить. Я и не знала, что кино — это так серьёзно.