Владарг Дельсат – Спасти папу (страница 4)

— В той же, что и товарищи сержанты, — смеюсь я.

— То есть наблюдаешь регулярно, — кивает он, а потом буквально выстреливает вопросом: — И не завидуешь?

— Чему там завидовать, — пожимаю я плечами, — им же прохода не дают, а мне учиться надо. Я хотела им предложить на батарею медсестру, но передумала.

Он улыбается как-то загадочно и ничего не говорит. На самом деле в то, что меня возьмут сниматься в кино, я не верю. Для этого нужен талант большой, а его у меня, я совершенно уверена, нет. Товарищи быстро это поймут и прогонят меня, а я поплачу немножко, конечно, чтобы ни видел никто, и буду дальше идти к своей мечте, только и всего. Да, так и будет.

Мы доставляем товарища в больницу. Я ещё замечаю, что голову ему проверить стоит, ибо кажется мне, что несерьёзно он предлагает, то есть посмеяться хочет, мама же меня успокаивает, обнимая. Она всё хорошо понимает и будто умеет мои мысли читать, но обещание я, можно сказать, дала, а слово своё держать нужно.

Я бы и забыла о нём, на самом деле, но на следующий день меня прямо у школы машина ждёт. Правда, я не знаю, что она именно меня ожидает, желая спокойно пройти мимо. Чёрный «ЗИС» с надписью «Киностудия» — какое я могу иметь к нему отношение?

— Товарищ Савельева, — слышу хорошо всем известный голос Антоновой из шестого класса, ну, которая знаменитая уже. — Прошу в автомобиль.

Обернувшись, я натыкаюсь на её строгий взгляд и понимаю: передо мной командир стоит. И её нельзя просто проигнорировать, поэтому я, всё ещё сильно удивлённая, пытаюсь объяснить знаменитым ребятам, что они меня с кем-то явно перепутали, на что Антонова только улыбается.

— Ты вчера приезжала к помощнику режиссёра, — напоминает она. — А сегодня он сбежал из больницы и всех поднял на ноги, каждую минуту спрашивая, не пришла ли ты.

— Точно так, — кивает улыбчивый шофёр на её слова. — Поэтому приказано доставить вас на киностудию, чтобы не сбежали. Хотя кто же бежит от кино?

— Вот она может, — серьёзно отвечает ему Степанов, который второй знаменитый. — Ещё как может, и я товарищей понимаю. Так что в машину, товарищ медсестра. — В его голосе прорезается сталь, и я, даже не вполне сообразив ещё, что происходит, выполняю приказание.

— Наверное, это всё же ошибка, — вздыхаю, усевшись на заднем диване.

— Нет никакой ошибки, — качает головой товарищ Антонова. — У нас впереди серии сорок третьего и сорок четвёртого. Сильные обстрелы, бомбёжки, а на батарее нет медсестры, и просто кого-то туда не возьмёшь. Возраст, понимаешь?

— Понимаю… — удивлённо отвечаю ей, хотя именно об этом я вчера в разговоре упомянула. — Но…

— Я тоже вначале отказаться хотела, — сообщает мне Маша Антонова. — Но Алёша был не против, вот так и вышло. Так что сейчас на тебя посмотрят, а ты сама ничего не теряешь. Ведь у тебя нет желания сниматься, несмотря ни на что?

— Нет, мне учиться надо, — качаю головой. — А вы талантливые очень, я во время и после фильма плакала, как никогда в жизни.

И вот тут они меня вдвоём вполне по-дружески обнимают, вот только отчего-то на душе сразу тепло становится. Как будто… Даже сравнения такого нет. Так только тётя Люба умеет, но у неё опыт огромный. Теперь мне понятно, почему этих двоих действительно командирами принимают, не возражая даже. Я бы тоже не против была, положа руку на сердце.

***

В костюмерной командует Маша. Её слушают сразу же, а у меня своего мнения на эту тему нет. Хотят меня сразу же переодеть, что в целом логично, раз уж фильм про войну будет. Шестиклассники в своей форме, ну и я… Мне протягивают летнюю, показывая, где переодеться можно, и спустя несколько минут я выхожу из раздевалки в форме сорок третьего, кажется, года, с погонами уже. Зелёное поле, красный кант… Медицинские они у меня, что радует, конечно, но и объясняет многое.

— Ефрейтор медицинской службы, — задумчиво произносит сержант Степанов. — А не мало?

— Санинструктор же, куда ей больше? — пожимает плечами Маша Антонова. — Пойдём, ефрейтор Савельева, разговаривать будем.

Эту фразу я не очень хорошо понимаю, но послушно иду,куда сказали. И приводят меня в павильон, причём у меня ощущение такое, как будто они тут главные, хотя это совершенно точно не так, киностудия же. Но им идут навстречу и совершенно не возражают.

— Виктор Саныч! — обращается Маша к давешнему пациенту, выделяющемуся загипсованной ногой. — Мы её сначала у себя попробуем, а потом делайте с ней,что хотите. Согласны?

— Согласен, согласен, — кивает, как я уже знаю, помощник режиссёра.

— Теперь ты, ефрейтор Савельева, — Алексей смотрит мне прямо в глаза, отчего я даже против воли вытягиваюсь в стойку «смирно». — Ты на фронте. Сейчас сорок четвёртый год. Ты видишь упавшего бойца и знаешь — это он, тот, кто тебе очень важен. Надо спасти его и не погибнуть самой, потому что кто же его до санбата дотащит. Вопросы есть?

— Нет вопросов, — я качаю головой, понимая, что он задумал.

— Виктор Саныч, звуки боя, свет и камеру, — просит помощника режиссёра Маша. — И врача на всякий случай.

— Скорая уже готова, — отвечает он.

И вот затем я получаю сумку санитарную, проверяю её, но внутри нет ничего, поэтому я туда свою засовываю и ложусь на землю. Становится очень шумно — взрывы, крики, какой-то вой. Я сначала пугаюсь, а затем успокаиваюсь — кино же. Но вот кто-то падает, и я послушно представляю, что это папа. Тот мой погибший папа, которого я могу спасти, иначе он истечёт кровью. И в этот момент мир будто выцветает, я и сама не понимаю, что делаю, но ползу изо всех сил, я спешу, ведь это очень важно и…

— Стоп! Снято! — резко, буквально выстрелом звучит команда, и все звуки исчезают, а я вдруг понимаю — не успела…

Но меня уже обнимают ребята, возвращая обратно, тормошат, отчего я беру себя в руки, не позволив себе расплакаться. Изо всех сил держусь, а меня обнимают две пары рук. Я смотрю в понимающие глаза своего командираи осознаю: мне теперь придётся переживать это. Выдержу ли я, вот в чём вопрос?

— Просто феноменально, товарищ ефрейтор! — ко мне подбегает режиссёр, сразу же заглядывая в глаза. — Врача, может?

— Я справлюсь, товарищ режиссёр, — отвечаю, окончательно взяв себя в руки.

— Мы её берём, — спокойно произносит Маша, принятая уже командиром. — Но стоит по мотивам нашего сделать ещё один — специально для неё. Даша расскажет свою мечту, а мы все будем писать сценарий. Правда, Лев Константинович? — спрашивает она кого-то.

— Молодец, сержант Маша, — хвалит её… мамочки! Это же известный детский писатель, его книги и у меня дома есть — да у всех они!

Я замираю ошарашенно, но у съёмочной группы уже возникает желание работать, поэтому они… Вызывают мою маму по линии скорой помощи. Я и не знала, что у них такие возможности есть. Но пока утрясаются формальности, меня ведут знакомить. Я буду играть санинструктора в третьей серии. Для этого мне форму выдают новую, но с петлицами, и я понимаю почему — в Ленинграде пока на погоны перешли…

— Кроме того, в этой форме можно ходить по улицам, ну и заниматься на «военном деле» тоже, — объясняет мне товарищ Степанов. — Товарищ режиссёр выдаст бумагу, которая от милиции защитит, если вдруг возникнут вопросы. Это понятно?

— Это понятно, товарищ сержант, — киваю я, принимая его в соответствии с погонами. Ну и ведёт он себя соответствующе, как будто право имеет, поэтому обращение у меня само собой получается.

Но на этом дело не заканчивается. Неожиданно для себя я оказываюсь в отдельной комнате, тут же и Маша сидит, а больше никого. И вот она меня расспрашивает о том, кого именно я представила упавшим. Мой рассказ заставляет её задуматься, а потом чему-то кивает.

— Проводить тебя через такое неправильно, — негромко сообщает она. — Ты не выдержишь просто. Поэтому я предлагаю так… Снимаешься с нами, а отдельный фильм будем обдумывать, когда основные съёмки закончатся. Тебе хватит, можешь мне поверить.

— Я верю, — улыбаюсь в ответ. — Видела, какие вы замученные и без всенародной любви.

— Вот и договорились, — кивает она. — Сейчас твоя мама подпишет,что положено, получишь комплект формы и будешь в ней как можно чаще двигаться, чтобы привычной была. Понятно?

— Понятно, — соглашаюсь я, ну а затем она меня уводит туда, где мама…

Мама сидит на диване, и стоит ей меня увидеть… В мгновение ока оказываюсь я рядом с ней, обняв, потому что она сейчас плакать будет. И вот так мы на несколько минут замираем, а мои командиры рассказывают товарищу режиссёру, что теперь будет. Несмотря на то, что форма мне более-менее впору, они уговариваются сначала подогнать её, но потом Алексей что-то вспоминает, и вот затем я вижу хитрую Машину улыбку.

Не знаю, что они задумали, но, думаю, узнаю, ведь с послезавтра начинаются съёмки. Ну как съёмки… Меня познакомят с другими актёрами, а их со мной, потом будем читать и критиковать сценарий все вместе, и только затем всё и начнётся. То есть на подстанцию успевать я не буду — или буду, но не каждый день. Жалко, на самом деле, но мама мне говорит, что так правильно.

Как её сумели так быстро убедить, я не знаю, но, наверное, так и должно быть. Кроме того, я ребят очень быстро командирами восприняла, как в сказке прямо. Это для меня не слишком обычно, поэтому дома с мамой я обязательно поговорю. Не очень мне кажется привычным моё же поведение, и насколько оно такое нормально, я не знаю.