Владарг Дельсат – Спасти папу (страница 7)

Я знаю, если бы в похоронке не было написано «погиб», мама искала бы папу, хотя она и так искала его. Но ничего не вышло, а я… Я надеюсь на то, что если меня увидит вся страна, получится найти хотя бы тех, кто видел, как он погиб. Потому что, читая всё больше литературы, я начинаю в этом сомневаться. При контузиях амнезия возможна, но… Мама действительно искала… И архив подтвердил, что он погиб, и…

Всё чаще я возвращаюсь мыслями к папе, на съёмках думая о нём. Как будто возможно шагнуть в далёкий год или хотя бы сейчас проследить его путь. Как будто я могу что-то сделать, чего не смогла мама…

***

Она смотрит мне прямо в глаза. Машина мама, отчего-то пришедшая сегодня на съёмочную площадку, очень внимательно мне в глаза смотрит, и мне как-то не по себе от её взгляда становится. Мы сидим в небольшой комнате, а она только вздыхает. Только что закончились съёмки эпизода, в котором у меня роли не было, но я на площадке просто думала о том, что где-то рядом папа, в том году, о котором снимали сейчас.

— Ты понимаешь, что там могут убить? — вдруг спрашивает меня она. — Ты можешь не суметь достичь того, чего желаешь.

— На фронте всех убить могли, — не понимая сути вопроса,я тем не менее отвечаю по ходу съёмок.

— Героические дети, — вздыхает Машина мама. — Если тебе, скажем, приснится фронт, и ты будешь на нём, как здесь, в фильме, что скажешь тогда?

— Ну вот если приснится, тогда я папу спасу! — твёрдо отвечаю ей. — Потому что он должен жить, а я… Если он будет жить, тогда всё иначе случится!

— Ну, положим, не случится, — она качает головой, как будто знает что-то, но потом кивает. — Хорошо.

Отчего и зачем она решила со мной поговорить, я так и не поняла. Завтра у нас съёмки на полигоне, но не на обычном, а пехотном, потому что наш не позволяет делать панорамных съёмок. Панорама нужна будет, чтобы показать сверху и сбоку и чтобы не мешал город, потому что это часть комбинированных съёмок. Режиссёр долго объяснял, но я сегодня плохо понимаю почему-то.

— Батарея, айда уроки готовить! — зовёт нас Маша, пока меняют декорации.

Это очень хорошая мысль. Мы, в принципе, всё вместе стараемся делать, ведь наша образцовая в фильме батарея стала и в жизни такой. Отличники мы все, что очень хорошо, потому что московские товарищи на это внимание обращают. Маша действительно настоящий командир, опытный, и тут дело не только в её таланте. И она, и Алексей будто знают и умеют намного больше нас. Есть ощущение такое, как будто они временами много старше нас.

Мы в студии вместе готовим уроки, при этом, если что-то непонятно, разбираемся тоже все вместе, библиотека на «Ленфильме» огромная просто, что очень даже помогает. А я всё думаю о странном разговоре, поэтому немного рассеяна. Заканчивается съёмочный день, мы разъезжаемся по домам. А я представляю себе, что оказалась в сорок четвёртом, чтобы спасти папу. Машина мама права: там могут убить, даже очень могут, и тогда я не смогу выполнить свою задачу. Значит, надо действовать так, чтобы не убили?

Любому понятно, что подобное, конечно, невозможно. Совершенно любому, и много думать о том не следует, но всё-таки моя мечта о папе такая… Самая-самая, можно сказать. Ведь появись он сейчас, мама такой счастливой была бы. Сидя в трамвае, я мечтаю о несбыточном. Мне не так страшно было бы оказаться в далёком году, наверное. Но всё же пора брать себя в руки и не мечтать уже о папе. Остался он в сорок четвёртом, вот что…

Домой я уже поздно вечером приезжаю, но мама будет только утром, у неё суточное дежурство, так что я сама готовлю ужин и усаживаюсь с книжкой за столом. Я сегодня читаю мемуары одной фронтовой медсестры о том, как было сложно с контуженными и намного легче с ранеными. Я и не подозревала, что разница настолько огромная была. Контуженные дёргались. бывало, и подвергали опасности санинструктора.

Очень много информации в этих воспоминаниях, хотя медсестра не под Ленинградом воевала, а под Сталинградом, но всё равно мне интересно читать, потому что она написала их как повесть, ничуть не стесняясь естественных вещей, о которых я и не подумала. Хотя о помойном ведре вспомнила, ведь в туалет на батарее куда-то ходили?

Вздохнув, решаю отправляться спать. Завтра у нас девятнадцатое число, а двадцатого уже и мамин день рождения. Надо придумать ей подарок, да и сделать своими руками. Хотя для неё лучшим подарком будет совершенно невозможный, о котором и думать не следует. Вот несмотря на то, что на фронте было очень страшно, ради того, чтобы жил папа и почаще улыбалась мама, я очень на многое пойду. Прилетел бы волшебник какой и предложил, я бы тогда…

Сигнал будильника вырывает меня из сна, в котором было много перевязок и экзамены даже, только не школьные, а какие-то другие. Как будто я курсы какие закончила или что-то в этом роде. Сумбурный такой сон, невозможный просто. Решив не раздумывать слишком долго, после гимнастики и душа одеваюсь, отметив только, что мама ещё не приехала. Оставляю для неё завтрак и записку, а сама отправляюсь в школу. Нас сегодня на полигон везут, так что дома я буду очень даже поздно.

— Привет, Кать! — радостно здороваюсь я с подругой. — Готова?

— Я-то готова, — хихикает она. — А вот ты нет.

— Чего это я не готова? — удивляюсь в ответ, но она просто молча показывает мне на большой чёрный автомобиль киностудии. На нём написано, поэтому она и узнаёт. — Хочешь сказать, что прямо с уроков заберут? — удивляюсь я, потому что речи о том не было.

— Увидим, — смеётся Катя, направляя меня к школьным дверям. — Пошли.

Далеко, впрочем, уйти не удаётся. Стоит мне войти в холл школы, направляясь к гардеробу, как взгляд мой цепляется за командиров. Маша и Алексей в зимней своей форме стоят прямо у лестницы, спокойно разговаривая с директором, по-моему. И вот тут командир видит меня.

— Младший сержант Савельева! — её голос перекрывает обычный школьный шум. — Бегом переодеваться в сорок третий и сюда.

— А уроки? — не понимаю я.

— Вы освобождены сегодня, — вздыхает директор нашей школы, чьё имя-отчество я за полгода так и не запомнила. — «Ленфильм» очень просил.

— Ясно, — киваю я, бегом отправляясь на выход под хихиканье всё ещё раньше понявшей Катюши.

Переодеваюсь я молниеносно, успев сменить гимнастёрку. Почему меня послали именно домой, я понимаю: по снегу буду ползать, поэтому стоит одеться по военной моде тех времён. То есть кальсоны, ватные штаны, гимнастёрка и полушубок с погонами, а не с петлицами. Кальсоны очень правильно придуманы, иначе ватные штаны всё на свете натрут, и я ходить не смогу.

Одевшись, выскакиваю наружу, ещё раз очень сильно удивив соседку, да и милиционера. Но остановить он меня не успевает — я быстро ныряю в автомобиль киностудии, где уже и командиры сидят. Сейчас будут мне объяснять, что нам сегодня предстоит, хотя я и так сказать могу — ползать мне сегодня, ползать и ползать… Буду показывать, как можно помощь оказывать в условиях артобстрела.

— Держи, — протягивает мне какие-то бумаги Алексей. — Будем пробовать сегодня один эпизод, товарищи посмотрят, насколько он будет смотреться.

— Ясно, — киваю я, рассматривая документ, выглядящий настоящим. — Решили сделать сцену с патрулём? — понимаю я.

На самом деле, изменение сценария во время съёмок случается, я спрашивала, но редко, а у нас…

Волховский

Поле, кусты и падающий впереди силуэт. Я выпрыгиваю из траншеи, метнувшись в ту сторону, но вставшие стеной взрывы заставляют вжаться в землю. Откуда-то доносится стрельба, приглушённые крики, но я всё ползу туда, где увидела упавшего человека. Почему нет команды остановить съёмку? Обычно же всегда… Строчка пробегает по грязному снегу, заставляя оторопело замереть. Боевыми стреляют? Или это просто…

Что это «просто» может быть, я додумать не успеваю, проползая ещё, пока не натыкаюсь на лежащего солдата. Вот только это не фильм. Он действительно ранен — видна кровь, и поэтому рука моя ныряет в медицинскую сумку, чтобы перевязать. Что и как в ней расположено, я знаю, ведь пользовалась мамиными знаниями, укладывая медикаменты.

— Потерпи, солдатик, — приговариваю я, оголив ему живот и обнаруживая, в чём дело.

— Сестрёнка… — хрипит он.

Понятное дело, хрипит, больно ему. Перевязав, как на картинке показано было, ухватываю за полушубок и тащу, тащу, тащу… Мне уже понятно, что вокруг совсем не полигон — взрывы, свист пуль, но я не даю себе заплакать, хоть и очень хочется. Кажется, моё желание оказаться на фронте, чтобы папу спасти, стало правдой. Тогда надо выяснить, где я нахожусь и число сегодняшнее, а пока тащить. Кажется, от шока все мои эмоции застыли, будто атрофировались. Есть ещё надежда на то, что позади меня камера и командиры, но…

— Вьюнов! — доносится до меня команда. — Помоги сестрёнке!

— Есть, — слышится совсем близко, и рядом оказываются крепкие руки, а в следующее мгновение, кажется, совсем без перехода, я ссыпаюсь в траншею.

— Испугалась? — слышу чей-то голос, а сама ничего не могу сказать.

Вокруг совершенно точно не пятьдесят седьмой год — бойцы кто при погонах, кто с петлицами. Моего раненого уносят куда-то, звучат команды, а я всё пытаюсь в себя прийти. Хоть и мечтала я о подобном, но сейчас чувствую себя совершенно растерявшейся. А вокруг бой идёт на спад, и какой-то солдат рядом суёт в руку кусочек хлеба, за что я его благодарю.