Владарг Дельсат – Спасти папу (страница 8)

— Представьтесь! — прямо рядом возникает ещё кто-то, и какая-то внутренняя сила вздёргивает меня на ноги.

— Младший сержант медицинской службы Савельева, товарищ… — тут глаза находят его петлицы, — лейтенант!

— Из какого санбата? Я вас раньше не видел, — строго говорит этот самый лейтенант.

— Из… из… из… — я пытаюсь вспомнить хоть один, но тут меня как волной накрывает понимание, и по лицу текут слёзы. Я чувствую их, но как ни стараюсь, не могу плач остановить. Меня солдат обнимает в этот момент.

— Она Петрова вытащила под обстрелом, — мягко говорит обнявший меня солдат. — Испугалась, да ещё, видать, нет больше её санбата. А у нас всех повыбило…

— Юная какая, совсем ребёнок, — вздыхает кто-то, кого я не вижу,и лейтенант тут будто извиняться начинает.

— Да я что… Я же не со зла, — намного мягче произносит он. — У нас нет никого, а если проверка?

— У тебя документы есть, сестрёнка? — негромко и как-то очень ласково говорит тот, кто обнимает меня. Он выглядит пожилым, седым даже, но ведёт себя очень по-доброму, и я, кивнув, лезу в карман гимнастёрки за бумагами, протянув их все скопом лейтенанту.

— Савельева… Ого! — чему-то удивляется товарищ лейтенант, а затем всё ясно становится. — С пополнением она пришла, а тут у неё санбат полностью, но всё равно кинулась…

— Значит, лет шестнадцать ей, а в документах наверняка восемнадцать, — слышу я ещё один голос, и перед нами офицер при погонах предстаёт.

— Товарищ капитан! — принимается докладывать лейтенант, но офицер его останавливает.

— Савельева за мной, остальные отдыхать, — коротко приказывает он. — Пойдём, дочка, документы правильно оформим.

От этого теплого «дочка» я, кажется, только сильнее плачу, но послушно иду, куда сказали. Судя по тому, что есть и погоны, и петлицы, то год сейчас сорок третий, и где-то до весны. Мне нужно дожить до января, найти и спасти папу. Любой ценой его спасти! Пусть даже… Даже если… Я всё равно его спасу! Потому что если он жив останется, то у мамы, может, много детей будет.

Так мы доходим до блиндажа. Товарищ капитан зовёт меня внутрь, а там кровать обнаруживается, рядом стол и лавки. Видно, что надолго устроились, а на стене карта. Вот по ней я сразу вижу, что фронт Волховский, но вот где именно мы, пока не понимаю. Надо будет спросить, потому что папу же найти хоть к сорок четвёртому надо.

— Присаживайся, — отложив автомат, садится за стол товарищ капитан, доставая откуда-то книгу большую. — Значит так, Савельева. Лет тебе максимум шестнадцать, как ты именно на наш фронт попала, мне в целом понятно. Но лучше бы на Ленинградский просилась.

Я молчу, а он записывает меня в большую тетрадь такую, затем уже начав что-то писать в тех бумагах, что я ему дала. Я же даже не читала, что там командиры понаписали, а стоило бы. При этом всё окружающее мне кажется сном. Ну не может же это быть на самом деле! Поэтому я себя так и чувствую.

— Сейчас с кем-то из бойцов сходишь в медсанбат, — продолжает мне объяснять товарищ капитан. — Они тебя к себе впишут как санинструктора нашей роты, получишь от них всё, я акт составил. И обратно, ясно?

— Ясно, — киваю я, пытаясь понять, что происходит.

— Всё… Тихонов! — вдруг кричит он так, что я едва со скамейки не падаю от неожиданности.

— Я! — появляется именно тот солдат, что меня обнимал. Только теперь я вижу, что он старшина, не разглядела сразу петлицы, и вскакиваю.

— Сестричку в санбат проводи, — просит его товарищ капитан. — Пригляди, чтобы не обидели. Скажешь, что санбат на её глазах, чтоб дали ей чего. Ну и пусть выдадут положенное.

— Есть! — отвечает старшина Тихонов, а потом улыбается мне ласково. — Пойдём, героическая девушка, пойдём.

Я понимаю: нужно брать себя в руки и правильно отвечать. Сон это или нет, но если заподозрят во мне кого не нужно, мне будет очень нехорошо. А заподозрить вполне могут, так что послушно иду за старшиной, которому командир роты, наверное, и выдал все бумаги. Ничего не понимаю, но всё ещё чувствую себя как будто во сне. А старшина ведёт меня по ходу сообщения, затем поворачивает куда-то, и ещё раз, затем только скомандовав осторожно подняться.

Санбат вроде бы за линией окопов должен быть, два километра, а то и больше, но дойти до него не проблема, наверное. Проблема понять, как я здесь оказалась, ведь кино же снимали!

***

Командиром медсанбата оказывается женщина маминого возраста в звании капитана. Глаза у неё болотного цвета, очень уставшие, а волос я не вижу — они под головной убор спрятаны. Она внимательно читает мои документы, слушая при этом старшину, и кивает. Ну и время от времени мне вопросы по медицине задаёт, на которые я, конечно же, отвечаю.

— Заметен опыт, — произносит она наконец, не отрываясь от бумаг. — Такого в учебнике не прочитаешь. Я бы тебя тут оставила, но в ротах действительно нет людей. Вот что, побудешь пока прикомандированной, — решает она. — А как только придёт пополнение, я тебя сюда заберу. Может, и выживешь.

Я понимаю, она считает, что возможностей пережить войну у меня немного, но не пугаюсь. Уже пришла в себя, по маминому примеру отодвинув все эмоции на потом. Потом поплачу, потому что сейчас просто некогда. Я получаю то, что мне нужно для нормальной жизни в окопах, затем меня опять отзывают на инструктаж, но там уже и девушка лет двадцати обнаруживается.

— Вот, Оля, — вздыхает командир. — Это у нас санинструктор четвёртой роты по имени Даша.

— Ребёнок же совсем, Варвара Степановна, — восклицает та, что Олей названа. — Как она-то?

— Уже вытаскивала, — произносит Варвара Степановна. — Так что справляется, да и одна она в роте осталась. Знания у неё есть, и не книжные, понимаешь?

— Это единственная уцелевшая от санбата? — понимает Ольга. — Тогда ясно, чего она такая потерянная. Будем вместе организовывать передовой пункт.

Что это такое, я знаю — передовой пункт приёма ранбольных — я доставляю туда раненых, там сортировка, и дальше отправляют в санбат, или не отправляют. Припомнив, что в книге написано было, начинаю на память рассказывать о том, как обеспечить его так, чтобы медсёстры и раненые выжили, потому что до санбата два километра по болотистой почве. Сейчас середина марта сорок третьего года, и мне очень нужно выжить, чтобы папу спасти.

Вернусь ли я обратно, не знаю, но главное, чтобы папа выжил, потому что иначе всё зря будет и мама совсем одна останется. Поэтому нужно стараться. А вот слушают меня очень внимательно, что и понятно, я же рассказываю то, что сейчас мало кому известно, ведь это суммарный опыт Великой Отечественной войны.

— Ого… — негромко Ольга произносит. — Звучит как руководство к действию. Услышала где?

— Мама рассказала, — не подумав, брякаю я, но тут же объясняю: — Она в ленинградской скорой помощи работает.

— Да, у ленинградцев вполне может быть такой опыт, — кивает командир. — Предлагает она правильные вещи, поэтому действуйте именно так.

— Есть! — отвечаем мы хором и уже готовы идти обратно.

— Вот и молодцы, — улыбается товарищ старшина. — Дядькой Василием можешь меня называть, дочка.

— Спасибо, — улыбаюсь я, старательно задавив желание расплакаться.

Если бы я родилась позже… Но моё детство прошло после войны. Я помню сорок седьмой, когда было тяжело и нормы хлеба снизились, я помню, как страна поднималась на ноги, как мой город отстраивался, и потому внутренне оказалась готовой к такому повороту. По крайней мере, мне так кажется. Ну а если не смогу вернуться и всё окажется не сном, тогда… тогда конечно… Зато мама будет улыбаться, потому что папа с ней. Ради папы я на всё согласна.

По дороге из нашего медсанбата вижу организацию эвакуации раненых, понимая, что с этим и мне иметь дело придётся. В одной книге я читала о челночной транспортировке, надо будет это предложить, когда бои чуть поутихнут. Насколько я помню, должны бы скоро. Снег уже потихоньку в грязь переходит, а это значит — скоро форму одежды менять надо будет.

— Я предлагаю передовой санитарный пункт устроить метров за сто до траншей, — обращаюсь я к Ольге. — Попросить сделать отнорок, чтобы и щель была на случай, если обстрел.

— И тогда будет не так опасно, — кивает она. — А ну как прорвутся?

— Не прорвутся, — совершенно уверенно качаю я головой. — Дядя Василий, как думаете, можно будет так сделать, чтобы ранбольным ничего не грозило?

— Хорошее дело, — кивает он, взглянув в ход сообщения. — Выясним планы командования и сделаем.

Тут он прав — если наступление, тогда будет непросто и в целом бессмысленно. Но если я правильно помню историю, следующее большое наступление будет не сейчас. Наверное, поэтому в целом стоит. Но свои знания выдавать нельзя, потому что шпионством пахнуть может, а в это время подозревали всех и во всём. Поэтому буду ждать решения старших товарищей.

— Пойдём-ка, — зовёт меня с собой дядя Василий, который товарищ старшина. — Надо тебя покормить, а то пошлют в атаку, а у тебя в брюхе кишки тишину нарушают.

— Спасибо, — улыбаюсь я его шутке.

И вот, получив кашу с маленькими кусочками мяса неизвестно из кого, я начинаю осознавать, что всё вокруг взаправду. Ну что же, я хотела оказаться в этом времени? Вот моё желание исполнилось. Теперь разговор с Машиной мамой мне видится совсем в другом свете, как будто она знала и желала меня отговорить. А я… но я же не знала… Хотя нет, чушь какая, откуда её мама могла такое знать, да и мечту мою…