Владарг Дельсат – Спасти папу (страница 2)

— Ага, здесь уже, — кивает мама, усаживаясь на переднее сидение. — Давай, Витя, набережная Мойки, шесть.

— Есть, — коротко отвечает ей шофер, и карета скорой помощи срывается просто с места.

Неотложную помощь, больше детскую, в прошлом ещё году передали в поликлиники, поэтому у мамы случаи серьёзные остались. Да и не зовут машину просто так, а только когда речь о жизни и смерти идёт. А мама пока рассказывает, в чём дело:перевязочный и шовный нужно брать, потому как о сильном кровотечении сообщили. В сюрприз времён войны я не слишком верю, разве что на окраине, а вот тут, у нас, сильно вряд ли.

— А что нас-то? — интересуюсь я у мамы, которая для меня сейчас товарищ доктор и никак иначе.

— А нет больше никого, — вздыхает она, на мгновение задумавшись. — Действуешь быстро, спокойно, внимательно. Вопросы?

— Нет вопросов, — качаю я головой.

Если никого больше нет, значит, все на вызовах, даже резервные машины, а это так себе новости. От дорожно-транспортного до нехороших вещей может значить, вроде массового отравления,например, хоть и не было такого давно. Автомобиль тем временем поворачивает направо, и я уже даже из салона вижу, в чём дело — на открытый перелом похоже. Год назад меня бы замутило, а сейчас уже нет…

— Вперёд! — командует мама, едва только автомобиль останавливается.

И я с тяжеленным ящиком для медикаментов выскакиваю наружу, а мама в это время допрашивает милиционера о том, что случилось и когда наложен жгут. Я же понимаю — надо перевязывать, собирать, фиксировать, а оперировать будут уже в больнице. Руки мои сами знают, что делать надо, шина в наборе есть, бинт тоже. Работаю я быстро, внимания на стоны не обращаю. Стонет, значит, жив.

— Можно! — выкрикиваю я, и шофёр выдёргивает уже носилки.

Мы перекладываем страдальца, затем я помогаю тащить жутко тяжёлое тело. Но тут я сама виновата — помощи не попросила. Вот он уже в машине, я падаю рядом, контролируя сердце и дыхание, а карета скорой помощи к ближайшей больнице уносится.

— Ну как, пришла в себя? — неожиданно спрашивает мама.

— Да, — киваю я. — Как ты говоришь, потом поплачем.

— Правильно, — соглашается она со мной. — Отлично всё сделала, на пятёрку.

И я расплываюсь в улыбке. Мамина похвала очень много значит, дороже всего она, потому что редкая. Она ценит чёткость, организованность и дисциплинированность… Но на самом деле мама просто спряталась в этом от горя своего страшного. Я бы не поняла, но тётя Люба мне это ещё когда объяснила… Вот поэтому я сейчас радуюсь, а затем мы доставляем пациента в больницу, причём докладываю и я, и мама, за что нас благодарят.

— Сейчас заберём Катю, и поедете домой, — информирует меня мама. — Вам завтра в школу, а мне нет.

— Это точно, — вздыхаю я, стараясь не думать о том, что увидела в кино.

Мне это надо пережить, ведь никогда я таких фильмов не видела — будто окно в военный год оно, а не просто бегающие картинки. Как они только смогли так? Младше же меня ребята, а показали мне город таким, каким я его и не видела никогда. Всё-таки большие герои они, Антонова и Степанов из шестого «Б» класса, очень даже. Надо будет им спасибо сказать как-нибудь. Обязательно!

Вторая подстанция

Я рассказываю маме о фильме. Мы сидим в столовой за чашкой чая, и я говорю про то, как двое школьников во сне оказались в далёком году. О блокаде, о том, как делились хлебом, как прикрывали больницу имени Раухфуса от самолётов. Я рассказываю маме, и она кивает, потому что понимает, что именно я чувствую. А я не очень понимаю, почему так расплакалась.

— Это же фильм, а я разревелась, как маленькая, — вздыхаю прямо в чашку.

— Потому что папу тебе хочется, — кивает мама, задумавшись о чём-то. — Я…

— Нет, мама, — качаю я головой, отлично поняв, что она хочет сказать. — Ты его любишь даже мёртвого. И я люблю, так что не надо говорить это.

— Всё понимающая моя, — она обнимает меня, заулыбавшись.

Конечно, школа гудит. И корреспонденты, и много ещё кто приезжают, потому что двое шестиклассников мгновенно стали известными на весь Советский Союз. А ещё же есть другие артисты, и каждому прохода не дают. Так что не слишком просто им живётся. А я возвращаюсь к привычному распорядку: учёба, ну а потом к маме на подстанцию. Не каждый день, конечно, хотя желание у меня как раз на каждый, но тут ничего не поделаешь — учёба.

Сегодня, например, у нас воскресенье, и я с мамой на весь день. Прямо с утра и ухожу на подстанцию. Катя с родителями в Летнем и меня тоже звали, но я лучше попрактикуюсь, заодно лишние мысли из головы выброшу. Я постепенно беру себя в руки уже, хотя сегодня мне папа снился, живым снился, будто и не было ничего, а он со мной с детства. Жалко, что это неправда, я проснулась, а вся подушка мокрая просто от слёз.

Всё-таки очень сильный фильм, а говорят, и продолжение снимут, так что возможность поплакать ещё будет. Надо брать себя в руки, надо… Мама с раннего утра на работе, и я сейчас одна иду вдоль проспекта. Если Степанова не так жалко — он мальчик, то Антонову очень даже, ведь ей ошибаться просто нельзя. О них теперь по их героям судят и ученики, и учителя, а они люди, дети… Наблюдая происходящее немного со стороны, я понимаю, что подобного мне хочется несильно.

Вот и улица Марата, на которой подстанция наша расположена. Мамину машину я вижу издали, ускорив шаг. Падает лёгкий снежок, но погода, можно сказать, тёплая, утром градусник всего минус пять показал. Движения у подстанции нет, что в целом хорошо, потому что если мама прямо из-под носа уедет, будет очень грустно. Вот и привычное здание, я тяну дверь, попадая сразу внутрь.

— Вот и Дашенька, — улыбается тётя Люба, сразу же меня заметив. — Сейчас твою маму с совещания отпустят, и поедете вы ленинградцев спасать.

— Здравствуйте! — я ей радуюсь, конечно. — А мама против не будет?

— Иди-иди, — смеётся она. — Не будет она против. Танька с хахалем допоздна гуляла, вот и простыла, так что будешь у Веры медсестрой.

— Ой, — реагирую я, потому что действительно выходит, что нет у мамы выхода: Таня — её медсестра. И я спешу сменить шубку на полушубок, халат не забыть, проверить ящик для медикаментов ещё. Ну и моя сумка постоянно на боку, конечно же.

Мама появляется внезапно. Вот только что не было её, и в следующий момент сбегает она по ступенькам. А я как раз рассказываю тёте Любе, что не вижу пакета родовспоможения, а она смеётся, хотя почему, я не понимаю — вся комплектность должна быть, так в инструкции написано.

— Родовспоможение педиатрии передано, — сообщает мне мама, подходя поближе. — Здравствуй, дочка. Хорошо, что ты тут, топай в машину.

— Да я уж знаю, — киваю ей и, подхватив тяжеленный ящик, отправляюсь к ждущему нас автомобилю.

— Юная санитарка, — улыбается дядя Виталий, кинувшийся мне помогать.

— Спасибо, — благодарю его, устроившись внутри.

Тут и мама появляется, держа в руке карточку вызова. Их совсем недавно ввели для удобства, потому что отчёты же писать потом надо, а с карточкой проще, ведь автомобиль может долго на подстанцию не возвращаться. Мама усаживается, захлопывая дверь, и показывает карточку шофёру. Мотор заводится, и, порыкивая им, машина отправляется на вызов.

— Мы скоро переезжаем, — сообщает мама больше мне, потому что шофёр-то знает. — Машины будут радиофицированы, появится и диспетчерская.

— А вас в начальники? — интересуется дядя Виталий.

— А меня в начальники, — согласно кивает мама. — Так что работы будет много и у Дашки тоже.

— Ура! — радуюсь я, ведь мамины слова значат многое.

Подстанция расширяется — это раз, переезжает на новое место — это два, будут радиостанции, как на других, — это три, и мама начальником всей подстанции сделается. Много очень, по-моему, хороших новостей. Ну ещё мамина фраза означает, что и меня совершенно точно на работу возьмут. Я и так-то не сомневалась, но вот теперь совсем уверена, отчего радуюсь.

— Даша общается с родителями, я занимаюсь ребёнком, — командует мама, когда автомобиль останавливается.

Тут я даже в первый момент пугаюсь — общение с родителями пациента… Непросто это, ведь они испуганы, нервничают, могут выдавать желаемое за действительное, а мне нужно точно установить, что именно случилось и почему. Это очень непросто, ведь они и до истерики могут довести, тётю Таню однажды так и довели. Хотя вот ей как раз на скорой работать, по-моему, не нужно. Разве что в больнице, потому что думать быстро она не умеет.

— Здравствуйте, — сдержанно улыбаюсь я заламывающей руки матери ребёнка шести лет, которым занимается мама. — Давайте поговорим, пока доктор спасает вашего мальчика. Скажите, пожалуйста, когда это началось?

Тут важна постановка вопроса — проблема может быть хронической или же начаться задолго до нашего вызова. Люди часто не сразу обращаются к врачу, считая, что само пройдёт или рассосётся. Вот мать мальчика начинает описывать, и мне почти сразу становится понятно, что именно она себе в голове нарисовала, но это вовсе не значит, что она права, ведь тётя точно не врач. И я начинаю её серьёзнее расспрашивать, уводя от вбитой себе версии, ставя вопросы так, чтобы она в противоречие с самой собой входила. А женщина нервничает, того и гляди поколотит, по крайней мере так оно выглядит. Года два назад я бы сразу забоялась, но теперь нет. Опыт уже появился, я давлю интонациями, говорю монотонно, убирая вообще все эмоции из голоса и копируя того врача из Раухфуса, которого в фильме показали. И это работает!