Владарг Дельсат – Спасти папу (страница 1)
Владарг Дельсат
Спасти папу
Просто кино
Я никогда так много раньше не плакала, как в этот день. Даже когда умер товарищ Сталин, я плакала меньше, но вот в обычный зимний день просто не могу удержаться. Впрочем, я не одна в огромном кинозале, кто плачет сейчас, глядя на экран. Огромной силы кино рождает мечту — вот так же оказаться в далёком году, как простые школьники на экране. Кому-то помочь, кого-то спасти, ведь многих отняла у нас блокада…
Тот факт, что двое ребят из шестого совсем не так просты, в школе нашей ни для кого не секрет — афиши по всему городу висят. Класс у них очень дружный, образцовый, можно сказать, и всей школе его в пример ставят. Авторитет у командира и комиссара, которых ребята называют именно так, абсолютный просто. Глядя на них, подтягиваются другие классы. И мы, конечно, тоже, хотя год выдался непростым. Но пришедшие первого сентября военные и выступление этих двоих на линейке напомнили всем нам, что рядиться нечего — мы все ленинградцы.
Мама родила меня в ноябре сорок третьего года, в родильном зале Педиатрического Института, который в бомбоубежище располагался, потому что обстреливали город страшно. И хоть рождена я в блокаду, но не знаю её совсем, только на фото да по рассказам. Даже Победу не помню, иногда лишь картинки яркие в памяти всплывают. А папа погиб…
В том январе сорок четвёртого года погиб мой папка, освобождая нас от проклятой блокады. Мама рассказывала, что он так радовался тому, что я родилась, так гордился дочкой, а я его только на фотокарточке и видела. В январе сорок третьего после прорыва блокады у него отпуск был десять дней с мамой. Он очень маму любил, поэтому я и родилась. И мама его так сильно, что забыть не может спустя годы. Так и живём мы вдвоём, ведь бабушки и дедушки блокаду не пережили. А мама служила медсестрой, а потом и врачом скорой помощи, ну и сейчас тоже. Я бываю у неё на подстанции и учусь, конечно.
Восемнадцатого января отменили уроки во всём Ленинграде. Я и не поняла сначала, а вот сегодня мы пришли в «Гигант», самый большой кинотеатр, что на Калинина расположен, и сейчас перед нами на экране раскручивается сюжет о том, как двое наших товарищей во сне попали в сорок первый, сразу же принявшись защищать город. Мне это очень волнительно видеть, я даже мну мою медицинскую сумку, взятую с собой просто автоматически — я всегда с ней, потому что нужно быть готовой оказать помощь.
А на экране горько плачет девочка одних со мной лет — её младший брат не проснулся. Вся батарея вокруг неё, поддерживает, помогает… Но я так понимаю её, ведь и у меня погиб папа. Сколько их таких погибло, сколько навсегда на кладбище осталось… А у меня глубоко внутри… Есть у меня в душе мечта — может быть, окажись я там, папа выжил бы? Я бы его собой закрыла! Я бы…
— Даша, Даша! — Катька, подруга с самого детского сада, обнимает меня, успокоить желая. — Это кино просто, фильм, не рви себе сердце, не надо!
— Это не просто кино, — я всё успокоиться не могу, а перед глазами моими увиденное. Я гоню от себя мечту, и надежду ещё, потому что действительно не может быть так, как в кино. — Ты же понимаешь?
— Понимаю, — кивает она, помогая мне встать, когда фильм заканчивается. — Пойдём погуляем, в Некрасовском посидим, пойдём.
— Да, идём, — киваю я, двигаясь туда, куда ведёт меня всё понимающая подруга.
Получив в гардеробе наши шубы, идём мы на трамвай. Я понимаю, фильм — выдумка, небывальщина, но растревожил он меня. Мама папу даже мёртвого все эти годы любит, и я тоже, несмотря на то, что никогда не видела. У меня есть только его фотокарточка, и больше ничего. Я никогда не узнаю его рук, не услышу голоса, он не носил меня на руках… Я не одна такая в Ленинграде, многих унесла война, очень многих. Но что мне до других?
Катя же уводит меня сначала на трамвай, который я просто не воспринимаю, а затем уже и в сторону сада, что напротив школы находится. Разбередил меня этот фильм, ведь я видела: ребята жили в нём, и далось им всё непросто, но талант их настолько велик, что я поверила. На мгновение всего поверила, будто возможно такое. Именно поэтому и плачу сейчас. Слёзы уже унялись, но где-то внутри плачет девочка Даша, понимающая, что папы не будет.
— Вот посидим на скамейке, — ведёт меня Катя, хотя такой она меня не видела никогда ещё. — Поговорим, помечтаем вдвоём.
— Пойдём, — киваю я, потянувшись к карману, где кусочек хлеба припрятан.
Очень хорошо я понимаю Антонову, ну, артистку из нашей школы, у неё тоже хлеб всегда с собой. Хорошие, на самом деле, ребята в шестом классе, настоящие. И сыграли так, что весь зал плакал и требовал ещё. И будут, потому что они нам всем Ленинград показали. Таким, какой он был — героическим, но никогда не сдающимся. А это значит, что слёзы надо утереть и отправляться домой… Или к маме? У неё на подстанции всё знакомо, может быть, даже с собой возьмёт получать практический опыт. А в будущем году я на курсы медицинские пойду. Буду как мама!
Папа на Волховском фронте погиб прямо во время освобождения от блокады, в тот самый день. Поэтому к радости от освобождения боль примешивается. Но об этом мы дома, чтобы никто не видел, потому что так мама сказала. Папа очень хотел, чтобы я почаще улыбалась, и поэтому встал на пути врага, прогоняя его от стен родного города. Он желал, чтобы я не знала ни голода, ни холода. И погиб именно за это.
— Всё, я спокойная уже, — выдыхаю, усилием воли приходя в себя. — А ты?
— И я, — Катя меня обнимает, отчего спокойно как-то на душе очень. — А сейчас мы с тобой на подстанцию двинемся, ты будешь науку десмургию постигать, а я чай с пряником пить.
— Хитрюга! — смеюсь я, хотя обрисовала она всё верно, а одну меня сейчас никуда не пустит.
Мы с Катей с детского сада дружим. Как уселись рядом в песочнице, так и до сих пор всегда вместе, друг друга просто отлично понимаем. Вот и сейчас она знает, что нельзя меня никуда одну отпускать, ведь я снова расплачусь, а я понимаю, что знает она это, и не сопротивляюсь вовсе. Здесь совсем недалеко до маминой подстанции на улице Марата. И во время войны, в блокаду, она располагалась там же. Мама рассказывала, что ей очень повезло жить совсем рядом с подстанцией, а вот были люди, которые шли и десять километров пешком в те трудные месяцы.
Мне нравится бывать у мамы на работе, ведь со мной с удовольствием делятся опытом. А он не из учебников, настоящий он, практический. Я и так уже многое знаю, но до четырнадцати на работу брать нельзя, а потом, конечно…
***
Подстанция два этажа занимает, у дверей я вижу мамину машину — номер на борту её выдает. Значит, мама на подстанции сейчас, что очень даже хорошо, по-моему. Катя тоже так считает, буквально вводя меня внутрь, и вот там нас уже тётя Люба видит, руками всплеснув. Она на станции ещё до войны работала, блокаду пережила и сейчас смотрит на меня удивлённо.
— Дашуля, Катюша, что у вас случилось? — вопрошает тётя Люба, кинувшись к нам. — В школе что? Обидел кто?
Она моментально утаскивает нас за собой в комнату отдыха персонала, спугнув кого-то из медсестёр, вытряхивает меня из шубы, а Катя сама раздевается. Я пытаюсь что-то сказать, да куда там! Очень быстро привыкла действовать старшая медсестра подстанции, так что пока ничего не сделаешь, но я потихоньку успокаиваюсь.
— Тётя Люба, мы в кино были, — как-то умудряется вставить слово Катя. — Фильм очень сильный.
— Так, — она останавливается и присаживается рядом. — Про войну фильм-то?
— Про блокаду, зенитчиков, — объясняет моя подруга. — Там дети из нашего времени оказались в сорок первом, ну, будто во сне. И принялись город защищать, вот Даша…
— О папе подумала, — всё понимает тётя Люба. — Тогда сделаем так… Эй, кто там! Веру позовите! — кричит она медсестре, что во дверях обнаруживается. — Сейчас Вера свет Максимовна придёт, и попросим мы её дочку с собой покатать, а мы с Катюшей тогда чаи гонять будем.
— Да, ей надо, — кивает моя очень умная подруга, а тут как раз и мама вбегает.
— Что случилось? — сходу спрашивает она, будто ощупывая меня взглядом. — С чего Дашка зарёванная?
— Кино посмотрела, о котором все говорят, — сообщает ей старшая медсестра. — Так что бери её с собой. И помощь тебе будет, и за работой от мыслей отвлечётся.
Мама на мгновение задумывается. Она у меня очень добрая, когда дома, а вот на работе жёсткая, суровая и не терпящая пререканий. Но сейчас переглядывается с тётей Любой и кивает. Значит, согласна с мнением. Потом-то, конечно, она меня допросит, но раз наша старшая медсестра говорит, что именно так правильно…
— Даша, полушубок, халат и в машину! — приказывает мама, приняв решение. — Ты сегодня санитарка.
— Есть! — отвечаю я на её приказ, как будто сама в фильме побывала, и спешу затем одеваться.
На меня тут и полушубок, и халат есть, конечно, ведь не первый раз я катаюсь с мамой. Вот только она сказала, что я санитарка, а это совсем другое качество. Раньше-то я только смотрела, а сегодня, по всему видать, работать буду. И от этой новости грусть моя куда-то пропадает, потому что люблю я медицину, даже очень.
Одевшись, оказываюсь в салоне, сразу же начав осматривать ящик с медикаментами. Где что лежит, я помню, ведь схема укладки войной воспитана, так что с детства, можно сказать, всё тут знаю. Мама меня пару часов по вызовам повозит, а тётя Люба из Катюши все подробности да и вытряхнет, а потом со мной разговаривать станет. Она меня уговорит, ведь умеет наша старшая медсестра именно уговаривать. Скольким она подарила волю к жизни — не перечесть, потому и уважают её очень.