Владарг Дельсат – Птица ночная (страница 7)

— Не всё так просто, по всему видать, — почти на ушко говорю я ей, и понимает меня подруженька вполне — раз Кощей силою своей не сокрушил немцев поганых в тот же миг, значит действительно непростые времена пришли.

— Теперь вся сила Тридесятого Государства поднимается: и Златоград, и Китеж-град, и Кощеград, и все деревни и сёла. Народ встанет стеной, а Кощей поведёт державу вперёд, твёрдо и без страха, — ой, не зря он о страхе говорит, не зря. Значит, сейчас будем мы спрашивать тётю Машу, что совершенно точно знает о происходящем поболе нашего. — За нами Правда, мы победим!2

А затем гимном звучит песнь стародавняя, что ещё во времена царя Гороха людей и нелюдей на бой поднимала. И понимаю я в этот миг — старой жизни конец. Теперь пока не разобьём мы ворога лютого, на нас войной пошедшего, не будет нам покоя. Но я делаю шаг к тёте Маше, ведь не зря же нас с Варварой учили, глядишь, и мы на что-то сгодимся. Я верю — рати наши прогонят врага, на нашу землю покусившегося, и к листопаду уже прибьют щит Тридесятого к вратам их логова. Я верю изо всех сил, но всё же иду к наставнице, чтобы вопрос задать.

А вот она смурная стоит, отчего-то вздыхая, но меня прогнать не желает, что надежду мне даёт, конечно.

***

Батюшку я даже обнять на прощанье не смогла, ведь сотня его сразу в бой отправилась. И Илья, наверное, с ними… А я к тёте Маше с вопросом — что мне-то делать? Но она только вздыхает и на ступу боевую мне показывает. Ну ту, на которой мы парадом шли. Варвара только кивает, а я не очень осознаю произошедшее.

— Летишь вокруг города да вдаль смотришь, — объясняет мне наставница. — Ежели что необычное увидишь, сразу звёздочку красную бросаешь, поняла?

— Буде так! — радостно улыбаюсь в ответ, ведь дело же настоящее.

Надо добрых вестей ждать — о том, как наши рати гонят врага с земли Тридесятого, чтобы уничтожить его. Раз прямо настолько не хватило мозгов, чтобы на нас напасть, то сами виноваты. А мы сейчас столицу облетать станем, чтобы никто к ней не приблизился. И хоть понимаю я, что некому, но дело же настоящее, потому зову я Варвару, в ступу лихо запрыгивая.

И поднимается наша ступа ввысь. Выше елей, выше берёз бежит огонёк по указнику, высоту указывая, но останавливаюсь я, только лишь когда Златоград полностью вижу, и тогда свой медленный облёт начинаю. Я не одна в небе — вижу алконостов пару пониже, а поодаль пара летучих кораблей вдаль собирается. Они воинство несут, чтобы немцев подлых поскорее прогнать. Что за немцы на нас напали, мне не так и важно — в Нави разберутся и отсортируют.

Плывёт ступа, командует подруженька, направление указывая, а я размышляю о том, что не просто всё. Ну ещё мне немного завидно — Илья-то наверняка уже в бою, а девчат в бой того и гляди не пустят совсем. Вот потому и завидно, а ступа летит. Нет никого необычного, да только кажется мне, вижу я тучу чёрную, с заката накатывающую. Невозможно это, но внутренне ощущается. Это у ведуний бывает, потому я и не волнуюсь.

— Домой со мной пойдёшь, — говорит мне подруженька вдруг. — Неча тебе в пустом тереме одной. А мама рада будет.

— Да и я рада буду, — вздыхаю в ответ. — Волшебная у тебя мама…

— Ничего, всё ладно будет, — она будто гладит меня, хоть и нельзя это сделать в ступе — отделены мы друг от дружки. — Закончится война, придут наши батюшки, и заново счастливо жить станем.

— Скоро закончится, — улыбаюсь я. — До листопада наверняка!

Часа три мы так летаем, а затем я уже голод чувствую и на посадку иду. То значит — силы ведовские заканчиваются, надо поесть или берёзку обнять, сил у Матери-природы попросить. Но пока смысла в том нет — мы не в бою, да и вряд ли будем, потому просто поедим и опять отправимся.

— Лада и Варвара, — тётя Маша сразу же к нам подходит. — Ешьте и домой направляйтесь, отныне лишь по темноте летать станете.

— Буде так, — только и отвечаю я, выпрыгивая из ступы, но едва не упав — действительно силы кончились.

Мы идём к едальне, ведь там питаться принято, а на душе у меня отчего-то невесело. Я хоть и завидую Илье, но беспокоюсь, конечно, ведь война. О том, что на войне убить могут, наслышана я, конечно, поэтому, наверное, и не по себе мне сейчас. Но прогнав мысли грустные, направляюсь я вослед Варваре к столу широкому, на котором уже и обед паром исходит.

Едальня полевая — это стол длинный с лавками по обе стороны под навесом. Лето в самом разгаре, от солнца яркого полог закрывает, а против дождя чары имеются. Вот мы с подруженькой усаживаемся рядышком, сразу же к еде приступая. Ступу за нами, похоже, закрепили. Это значит, что пешком ходить почти и не придётся, а лишь летать, опыт нарабатывая, но сейчас надо поесть, а то не полетим никуда. Очень много сил берёт ступа на самом деле, потому в бою с ней сложно будет.

Поев, чувствую я прилив сил, улыбаться враз начав. Обняв Варвару коротко, поднимаюсь я, к транспорту нашему направляясь. Всё, что двигается, теперь «транспортом» прозывается, потому что Кощей слово это выдумал, чтобы одно наименование для всего использовать. И хоть подозреваю я, что слово нерусское выбрал он, но вождю виднее.

— Командуй, — улыбаюсь я подруженьке своей. — Тебе опыт тоже нужен.

— Ага, — кивает она, вмиг рядом оказываясь. — Подъём на полсотни, курс сто семь и скорость тридцать.

— Буде так, — отзываюсь я, потому что правильно так по уставу воинскому, а мы на войне. Хоть и сбоку припёка, но всё же на войне.

— Держи тридцать, чтобы птиц ртом не ловить, — хихикает она.

Это шутка старая: на скорости большой можно гусятиной на лету потрапезничать, значит. Но разобрать и приготовить встреченную птицу только Яга умеет, кажется, а мы ещё нет, потому стоит осторожничать нам с Варварой. Возражает подруженька против сокращения имени её, с самого детства возражает, оттого и зову я её полностью. А коротким её только мама зовёт, что и понятно — мама же.

— Курс сто двадцать, — командует подруженька моя. — И на посадку сразу.

— И на посадку сразу, — киваю я, отправляясь, куда сказано.

Её терем на краю деревни служебной стоит. Это значит, что только служивый люд здесь обретается, а простых крестьян и нет совсем. Эту моду тоже Кощей завёл, чтобы можно было всех скопом вызвать, тайн никаких не выдавая. Вот я и сажусь прямо рядом с теремом, только сейчас задумавшись о том, что мы же ещё несовершеннолетние, а ступу нам выдали. Это не очень обычно на самом деле.

А на пороге нас уже встречает Любава Ивановна — мама Варвары. С тревогой и с улыбкой ещё она смотрит на нас, пока я ступу мягко усаживаю. И вот тут, приткнувшись прямо у порога, замечаю я — платье на ней военного кроя, прямо как на нас обеих. Она старшица лекарни, но у них, кажется, форменное платье другое. Спешить с вопросами я не хочу, ведь батюшка говорит, что всё нужное и так расскажут.

— Мама! — спешит к ней Варвара, а я медленно иду, хотя в этот миг завидую подруженьке.

— Ладушка, что ты, как неродная, — улыбается мне та, что давно ещё её просто тётей Любой звать разрешила. Она дочку обнимает и ко мне рукой тянется.

И не выдерживаю я, вмиг рядом с Варварой оказавшись. Очень трудно мне слёзы сдержать, когда так обнимают. И подруженька очень даже понимает меня, прижав к маме ещё и своей рукой. На мгновение кажется даже, что мама вернулась, но не бывать тому, нет из Нави прямого пути сюда. И хотя знаю это, но принимаю объятия материнские тёти Любы, а она нас в дом обеих ведёт.

— Вот тут вы у меня обе жить будете, — показывает она мне, притом Варвара не возражает вовсе. — Сёстрами поживёте, а там поглядим.

И вот тут я наконец плачу. Потому что дар это великий — тепло души искреннее.

О вестнике черном

Привыкаем потихоньку мы, хотя вестей от родных почитай что нет, а Вестник Кощеев всё туманней говорит, и темнеет лицом от его речей тётя Люба. Да и мне всё тревожнее делается, отчего я ночами внимательнее оглядываю громаду столицы, в темноту погрузившейся. Война приносит нам новые слова: «светоскрыт»3, «громень»4, «небобой»5… И вот мне нужно следить, чтобы Златоград был сокрыт ночью с воздуха.

— Тётя Маша, а почему? — интересуюсь я.

— Добры молодцы по ночному времени видят плохо, — объясняет она. — Оттого нечисть вражья налететь может. Не допустят такого, но кто же ведает…

А вот спустя две седмицы я уже готовлюсь лететь, но останавливает меня наставница. Она будто сначала прислушивается, а затем кивает, и понимаю я — вестник лишь ей видимый прилетел, значит, обождать надо. Тревожно мне за батюшку, да и Варвара тревожится почем зря, ведь давно от них весточки не было. Значить это может всякое, но вот сегодня в речах Вестника Кощеева промелькнуло «Китежградское направление», отчего мне морозно стало. Неужто враг одолевает нас?

— Сейчас полетишь с другой путеводицей, — спокойно произносит тётя Маша. — А Варвара с другой лётницей. Будь очень внимательна, многое от того зависит.

— Буде так, — ошарашенно отвечаю ей, ведь необычное это дело совсем.

Затем, обняв подруженьку на прощание, залезаю я в ступу, над которой звезда путеводная горит. Освещение над полем лётным погашено, только маяк световой луч вращает мерно, да путеводная звёздочка горит, чтобы я не убилась, в ступу залезая. Вдыхаю, выдыхаю, вполне уже понимая, зачем нас с Варварой разлучили — испытание сейчас будет. И её, и меня испытывать будут наставницы наши.