Владарг Дельсат – Птица ночная (страница 6)

— Пойдём, подруга, — Варвара обнимает меня бережно, очень даже понимая, что у меня на душе творится.

Если бы не подруга, не пережила бы я гибель матушки. Согревала меня и водой отпаивала и сама Варвара, и матушка её, что просто спрятала меня ото всего мира, пока я сама справляться не научилась. Да только нет-нет, а тянет поплакать, ведь мамы никогда у меня не будет уже. Тихонько вздохнув, запрыгиваю я в нашу ступу учебную, что у самого крыльца стоит, только сейчас заметив, что не учебная она.

— Тётя Маша! Ой… — я себя не успеваю остановить, но наставница моё удивление понимает, оттого и не ругает, наверное.

— На парад учебную не дашь, — объясняет она. — Так что у тебя есть полчаса покружить.

— Ура! — радуюсь я, помогая подруге закрепить ноги, включая затем оберег, что её в ступе плотно держит.

Небо! Я лечу к тебе, небо!

Ступа по-боевому устремляется в синюю безоблачную гладь, Моментально оказываясь на высоте. Качаются подо мной дубы, приветливо кивают сосны, а меня захватывает счастье невозможное. И только ветер свистит, а я счастливо смеюсь, ведь меня совершенно по-матерински небо обнимает. И будто нет горестей никаких, нет тоски незваной, а только я и небо.

— Курс двадцать три, — напоминает о себе быстро сориентировавшаяся подруженька.

— Точно двадцать три, — сразу же откликаюсь я, выводя ступу по направлению к столице.

Ладовник и здесь, а не метла, чего я не заметила даже в своём стремлении к небу. Но вот ступа не учебная, значит, теперь это стало делом обычным. С одной стороны, очень здорово, а с другой, от нападающих отбиваться как-то иначе надо. А вот как именно, я и не знаю. Но на параде никто напасть не сумеет, потому сейчас пока я спокойна.

Стольный град накатывается, вот уже и пригород потянулся. И тут передо мной указующий круг появляется. Это путеводы столичные кругами показывают направление — надо через круги пролетать, а ещё скорость снижать, ежели почернеет круг, потому как разбиваться в мои стремления не входит. А что входит…

— Мария Тимофеевна тыл подпирает, — сообщает мне Варвара. — Строго за нами идёт.

— Это хорошо, — киваю я, не отрываясь от направления, путеводными кругами указуемое. Вот уже и поле посадочное видно.

— Скорость половинка, — предупреждает меня подруженька. — И мя-ягонько плюхайся.

— Буде так, — киваю я, усаживая ступу в один рядок с такими же.

Теперь мне доложить надо, наверное. И, видимо, самой Яге, поэтому я выпрыгиваю из ступы, широким воинским шагом к командиру отправляясь. В голове ни одной мысли нет, но дохожу я нормально и доклад держу в точности, как Илья показывал да натаскивал. Наверное, оттого, что он меня гонял, всё получается у меня сейчас, и даже Яга в латах женских одобрительно глядит.

— Бравая какая, — улыбается она вдруг. — Что же, иди на своё место. В добрый путь.

— Буде так! — звонко отзываюсь я.

И кажется мне поначалу, что другие лётницы будут свысока на меня глядеть, но они вдруг очень ласково улыбаются и принимают ещё, вовсе не желая обиды чинить. От этого я, конечно, улыбаюсь, потому что тепло в душе становится очень. Я, выходит, не лишняя, а такая же, как они. И хотя понимаю я, что это не совсем так, но показывают мне сёстры-ведуньи, что мы действительно сёстры.

— Лётницы, внимание! — звучит строгая команда, и я, лишь на мгновение запоздав, взлетаю рядом со строем.

Шеренгой наш строй называется. Он парадный, ведь в бою лётники иначе себя ведут, а лётниц в бой не пускали до сих пор. Но вослед за нашей шеренгой алконосты выстраиваются, удивляя меня, конечно, а за ними уже и горынычи виднеются, и вот мы будто единым строем взлетаем, чтобы над площадью главной пролететь. А в груди моей от счастья замирает всё просто.

И хотя удел лётницы почту разнести или хворого в лекарню доставить, но парад мне дарит ощущение сопричастности. Как будто я тоже в бой готовлюсь и всегда готова по слову Кощееву на врагов земли нашей обрушиться. И летим мы, а на площади ещё печки боевые движутся за рядом ряд, но затем звонко что-то бахает, и Яга жестом показывает — пора.

Люди сверху такие маленькие, а Кощея и не увидать, хоть и хочется очень. Но мне надо следить за тем, чтобы я вровень с другими летела, а сложно же это. Очень сложно, но я справлюсь!

Об изменившем жизнь дне

С раннего утра батюшку в выходной день вызывают в войско, что меня ничуть не удивляет — горынычева сотня к вылету в поля готовится, полусотник-то там всяко нужен, потому провожаю я его, а сама припоминаю, что мы с Варварой на поле лётное сегодня вызваны Ягой самой. По всему видать, понравилось ей, как я себя на параде показала, и теперь она хочет что-то сказать наверняка.

А вот из новостей у нас только то, что Тридесятое ещё Русью называть повелел Кощей, потому что исконное это название земель наших, отчего-то царями всякими забытое. Официальное название страны пока остаётся, а вот новое, которое старое, заново вводят, и учебники по слухам даже менять собираются. Ну да в школе узнаем, ведь нам с Варварой последний год остался.

— Собирайся, Ладушка, — Тихон Петрович сегодня необычайно ласков, будто случилось чего, мне до времени неведомое. — Уже и ступа прилетела.

Это придумка такая учёного нашего люда — специальные ступы могут сами по себе лететь, только медленно очень, но когда сама — оно и понятно, ведь иначе столкновение может быть. А молва бает, что Емельян к тому руки приложил, ну тот самый, что печи самобеглые изобрёл. Мне, впрочем, долго думать не хочется, я просто выскакиваю на крыльцо, где Варвара уже дожидается.

— Привет, подруга, — радостно приветствую я её. — Чего смурная такая?

— Да батюшку и матушку прямо с утра на службу позвали, — вздыхает она, в ступу залезая. — Неспокойно мне отчего-то.

— Ну, может быть, указ какой новый, вот и позвали? — строю я предположение, уже не удивляясь, а просто берясь за ладовник. — Ты лучше путь указывай, заодно и отвлечёшься.

Особо путь указывать не нужно, дорога-то хорошо знакома, но тётя Маша говорит, надо опыт нарабатывать. Варвара должна приучаться командовать путём, а я исполнять, не задумываясь. И потому она теперь будет рассказывать мне, как лететь, а я ступу пока в воздух подымаю. Оглядываюсь окрест и беспокойство входит в мою душу: вон алконосты куда-то всей сотней улетают, а правее заметны и навьи, они пока не по-боевому, хорошо заметны. А чуть дальше летучий корабль висит, принимая в себя воинов и нечисть разную. Будто учение большое, но ничего не говорилось о таком, оттого мне и неспокойно становится.

— Семнадцать, высота полсотни, скорость сотня, — коротко командует Варвара. Она не слепая, видит то же.

— Буде так, — откликаюсь я, выполняя команду. И ступа наша, разогнавшись, буквально со свистом по пути проложенному разгоняется.

Всё же заметно, что войско собирается, вот есть у меня такое ощущение. Но по мере приближения к полю лётному, на котором наши ступы стоят, не замечаю я никаких спешных сборов. Только вот горынычей всего трое, по-моему, хотя это понятно на самом деле — при большом учении они первыми уходят. Варвара командует, и я пока думы тяжкие из головы выбрасываю, аккуратно на посадку идя.

Ягу я не вижу, а вот тётя Маша задумчивой очень выглядит. Я, конечно, выскакиваю из ступы, к ней направляясь, ведь доклад держать надо, нас так научили с Варварой. Отдельно учили, но и ей это знакомо. И слушает меня тётя Маша, затем только улыбнувшись мне добро. На лице её тревоги не видно, лишь задумчивость, значит, сама мне всё расскажет, а пока надо лишь чуть потерпеть.

— Лада, бери Варвару и сейчас же… — начинает она, но договорить не успевает.

Прямо с неба звучит звон, невидимые колокола отбивают сигнал «Внимание всем», и это настолько необычно, что я замираю на месте, а тётя Маша произносит что-то вроде «дождались», только я её не воспринимаю. Предчувствие чего-то не самого лучшего окатывает меня студёной волной. Схватившись за руку подруженьки, поднимаю я взгляд к небу, из которого смотрит лицо Кощея, но не привычное, добротой наполненное, а суровое.

— Слушайте, граждане Свободного Тридевятого Государства! — произносит он, и слышны его слова во всех уголках земли нашей, я знаю это. — Труженики мастеровые, крестьяне полевые, воины и богатыри ратные, ведуньи мудрые, матери и сёстры, братья и отцы, слушайте!

И будто вся земля замирает. Перестают суетиться воины, замирает на середине шага волхв, к штабному терему идущий, не шелохнётся ни травинка, ни листочек, и даже, кажется, ветер замирает по слову Кощееву. А он несёт нам весть недобрую, чеканя слова, будто молотом их в твердь земную вбивая.

— Сегодня на заре ранней, без весточки и без вызова, рать чужестранная перешла наши рубежи. Немцы чужеземные ударили по городам многим, нарушив мир, что держался честно, — звучит его речь, внушая какой-то внутренний страх. — Враг не послал ни посла, ни грамоты, а сразу принес огонь и разорение. Пали житницы, загорелись дома, пролилась кровь людская.

— Ой, мамочки, что же будет, — негромко взвизгивает Варвара, и я обнимаю её, деля страх на двоих.

— Сегодня говорю я слово решительное: встать всем народом на защиту Государства Тридесятого, — приказом звучат его слова. — Артелям — укрепить труд, крестьянам — снабдить страну, воинам — держаться, берегиням — поддержать ратников, матерям и сёстрам — нести дух стойкости, отцам и братьям — стать плечом к плечу.